Рецензии на спектакли

Здесь — театр как пространство смыслов: не просто сцена, а диалог со зрителем, который рождается в зале. Рецензии и обзоры спектаклей помогают разглядеть скрытые пласты постановок — от подтекста реплик и интонаций актёров до символики декораций и режиссёрских ходов. Читайте наши рецензии — и вы начнёте замечать тончайшие нюансы спектаклей: от едва уловимых интонаций до смелых режиссёрских решений. Так вы научитесь видеть театр глубже, выбирать постановки осознанно и открывать для себя разнообразие театральных языков — от классики до экспериментальных форм.

Та, которую нельзя назвать: хоррор повседневности в «Ивонне, принцессе Бургундской»

Константин Терентьев

Она появляется из темноты, почти не говорит, но рушит миры. В Александринском театре Хуго Эрикссен превратил абсурдистскую пьесу Гомбровича в хоррор о том, как общество уничтожает того, кого не может понять. Ивонна Анны Блиновой — не жертва, а зеркало, в котором королевский двор видит собственное уродство. Молчание здесь становится оружием, а сцена — операционной, где вскрывают коллективные страхи. Спектакль балансирует между фарсом и ужасом, оставляя после себя один вопрос: кто на самом деле монстр?

Чёрная дыра над головой: «Козинцев. Гоголиада» как акт неснятого отчаяния

Константин Терентьев

Он сидит к нам спиной, сжимая мегафон, над ним — зияющий кратер, под ногами — пепел неснятой пленки. Александринка в свой 270-й сезон ставит не байопик, а спектакль-эссе о нереализованном замысле Григория Козинцева. Здесь Гоголь и советский киноклассик встречаются в павильоне, которого не было, чтобы разыграть проповедь, исповедь и анекдот о художнике, которому власть, цензура и время не дают договорить. Вопрос только в том, кто кого сжигает — режиссёр свой фильм или фильм режиссёра.

Три голоса в пустом колодце: «Дневник Лёки» как анатомия одного выживания

Константин Терентьев

Спектакль «Дневник Лёки» в Александринке — не биография. Это попытка услышать голос, который сама себе не доверяла. Ольга Белинская не играет Берггольц — она становится пространством, где сталкиваются три ипостаси одной женщины. Сценография Сергея Илларионова — лабиринт из кривых зеркал и кубов, где реальность множится до головокружения. Режиссёр Елизавета Мороз дебютирует на главной сцене с высказыванием о том, как история пишется не на мраморе, а на коже.

Золотая клетка для Отелло: «Маскарад» на Таганке как диагноз эпохе

Константин Терентьев

Золото, которое душит. Пустота, которая слышит каждый шёпот. В новом «Маскараде» Дениса Азарова на Таганке Лермонтов звучит не как хрестоматийная драма ревности, а как тревожный сон о современном мире, где маска стала лицом, а случайный браслет — приговором. Режиссёр уводит зрителя за фасад бала, в пространство, где нет выхода, а есть только эхо собственной лжи. Это спектакль не о XIX веке — о нас, запертых в золотой клетке собственных аккаунтов.

Поддержать проект
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️

Вокзал, которого нет: «Корова» на Таганке как попытка догнать уходящий поезд

Константин Терентьев

Взрослый мужчина возвращается в дом детства — чтобы заново пережить первую потерю. Виктория Хомченко превращает платоновскую прозу в акт мучительного воспоминания: 26-летний актёр играет мальчика, корова и телёнок становятся людьми, а железная дорога опоясывает сцену-комнату. Спектакль не о ностальгии — о том, как прошлое не отпускает, а мы всю жизнь собираем себя из осколков. И не на все вопросы есть ответы.

Ремонт в доме, который построил Михалков

Константин Терентьев

Сказка Сергея Михалкова превратилась в театральный балаган, где волк — режиссёр, поросята — актёры, а сцена — место катастрофы. Таганка впервые взялась за куклы и сделала это с хулиганским размахом. Но что остаётся от детской истории, когда её рассказывают из волчьей пасти? Ответ — в этом тексте.

Чемодан без ручки, или Исповедь, которую никто не просил

Константин Терентьев

Спектакль Сергея Тонышева на Таганке — попытка расслышать лермонтовскую иронию там, где обычно слышат только романтический хруст. Печорин — не демон и не страдалец, а нарцисс, запертый в чужом дневнике. Режиссёр меняет хронологию, оставляет на сцене одного свидетеля и заставляет зрителя гадать: чьи это вообще сны — Печорина или того, кто его читает?

Бесприданница на вырост: как в «Опусе 48» Театра на Таганке воскресили Ларису, чтобы убить театр

Константин Терентьев

«Вся ваша жизнь — театр»: горькая усмешка «Опуса 48» в Театре на Таганке Входишь в зал Новой сцены, и первое, что хватает за горло, — воздух. Он здесь другой, не московский. Тяжелый, волжский,…

Шкатулка, гитара, тишина: как Василий Уриевский переписывает «Жизнь в искусстве» на Сцене на Факельном

Константин Терентьев

Он выходит на сцену один. С гитарой, микрофоном и воображаемой шкатулкой, где пылятся шапка-ушанка, первый медиатор и брелок от брата. «Василий Уриевский. Моя жизнь в искусстве. 2» — это не исповедь и не концерт. Это попытка нащупать пульс театра, который сам давно стал легендой, через осязаемые мелочи: запах охристой краски, тяжесть гитарного грифа, тишину между песнями. Но что остаётся, когда гаснет свет? Ответ Уриевского парадоксален.