Вы говорите, что Пушкина надо играть… исчерпывающе, как он и написан. Иначе образы измельчают до простого частного исторического лица бытового типа. И поэтому Пушкин может быть представлен только как трагический, а Мольер как трагикомический гротеск… Вы хотите эту высшую степень нашего искусства… вы хотите такие совершенные художественные создания называть гротеском… С этой точки зрения мы теперь и будем смотреть на гротеск… Видали ли вы такой гротеск в вашей жизни? Я видел один… Это Отелло Сальвини. Я видел и комический гротеск, или вернее актеров, способных его создать. Это… Живокини или … Варламов. (Собр. соч., т. 6).
Подлинный гротеск — это полное, яркое, меткое, типичное, всеисчерпывающее, наиболее простое внешнее выражение большого, глубокого и хорошо пережитого внутреннего содержания роли и творчества артиста. В таком переживании и воплощении нет ничего лишнего, только самое необходимое.
Для гротеска надо не только почувствовать и пережить человеческие страсти во всех их составных элементах — надо еще сгустить и сделать выявление их наиболее наглядным, неотразимым по выразительности, дерзким и смелым, граничащим с преувеличением и даже подчас с шаржем. Гротеск не может быть непонятен, с вопросительным знаком. Гротеск до наглости определенен и ясен. Беда, если при создании гротеска зритель будет спрашивать:
«Скажите, пожалуйста, а что означают четыре брови и красный треугольник на щеке у артистов?»
Беда, если вам придется объяснять после этого:
«Это, видите ли, художник хотел изобразить острый глаз. А так как симметрия успокаивает, то он и ввел сдвиг» и т. д.
Здесь могила всякого гротеска. Он умирает, а на его место рождается простой ребус, совершенно такой же глупый и наивный, какие задают своим читателям иллюстрированные журналы.
Какое мне дело, сколько бровей и носов у актера?! Пусть у него будет четыре брови, два носа, дюжина глаз, раз что они оправданны, а внутреннее содержание актера так велико, что ему не хватает двух бровей, одного носа, двух глаз для его выполнения. Но если четыре брови не вызваны необходимостью, если они остаются неоправданными, гротеск только умаляет, а вовсе не раздувает ту маленькую сущность, ради которой «синица зажгла море». Раздувать то, чего нет, раздувать пустоту! — такое занятие напоминает мне делание мыльных пузырей…
Вот если сущность будет больше формы, тогда гротеск… Но стоит ли заботиться и волноваться о том, чего, к сожалению, на самом деле почти нет, что является редчайшим исключением в нашем искусстве?! В самом деле, часто ли приходилось вам видеть сценическое создание, в котором было бы всеобъемлющее, исчерпывающее содержание, повелительно нуждающееся для своего выражения в утрированной, раздутой форме гротеска?..
Но как часто приходится видеть вместо подлинного гротеска большую, как мыльный пузырь, раздутую форму внешнего, придуманного лжегротеска при полном, как у мыльного пузыря, отсутствии внутреннего содержания. Ведь это пирог без начинки, бутылка без вина, тело без души…
Такой гротеск — кривляние.
Лжегротеск — это самое плохое, а подлинный гротеск — самое лучшее искусство. (Собр. соч., т. 4).
Лжегротеск не характерность, а простое ломание… Что же касается подлинного гротеска, то он гораздо больше, чем простая характерность. Это не частность, а все искусство в целом, доведенное до всеисчерпывающего воплощения всеобъемлющего содержания творимого.
Подлинный гротеск — идеал нашего сценического творчества. (Собр. соч., т. 4).