Бегство как единственный поступок: «Женитьба» на сцене Красноярского драмтеатра имени Пушкина
Воздух в зале до того, как гаснет свет, всегда говорит больше афиши. В Красноярском драматическом театре имени Пушкина в премьерный вечер «Женитьбы» этот воздух пах не сценой и не гримом — он пах ожиданием катастрофы. И это правильно, потому что режиссёр Владимир Золотарь, уже знакомый красноярской публике по ироничному детективу «Ножницы», ставит перед собой задачу не рассмешить, а — напугать. Напугать узнаванием. Потому что за двести лет, отделяющих нас от гоголевской премьеры, в устройстве человеческой души не изменилось ровным счётом ничего. И эта премьера — не случайный пункт в репертуарной афише, а осознанный вызов театра самому себе: после «Служебного романа», где паузы стали важнее слов, театр идёт дальше — в territory абсурда, где смех оборачивается дрожью.
Тишина на месте «нет»
Сценография спектакля — это отдельный нервный узел. Золотарь не пытается воссоздать купеческий быт или гоголевский Петербург. Он создаёт пространство-ловушку. Кресло Подколесина — не просто предмет мебели, а последнее убежище, из которого не хочется выходить. Дверь-портал, почти повисшая в глубине сцены, — не выход, а насмешка над выходом. Герои существуют вне времени: старинный фрак соседствует с бейсболкой, в руках у персонажей — телефоны. Но это не дешёвый приём «актуализации», о котором предупреждает сам режиссёр. Это — мифологизация. Превращение частного случая сватовства в универсальный миф о человеке, который стоит на пороге и не может перешагнуть.
Гоголевский текст сохранён полностью. И в этом — главная провокация спектакля. Потому что, когда мы слышим подлинные слова «Женитьбы» в этом декоре из кошмаров, они звучат не как бытовая комедия, а как документ о коллективном помешательстве. Режиссёр называет «Женитьбу» первой в мире пьесой абсурда. И он прав — но только в том смысле, что абсурд здесь не приём, а диагноз. Люди говорят о женитьбе, но подразумевают кардинальный поворот в судьбе, порог, за которым жизнь должна начаться по-настоящему. И от этого «настоящего» им безумно страшно.
Алексей Попов в роли Подколесина — это не классический «нерешительный жених». Это человек, которого съела собственная аморфность. Его Подколесин — не ленив и не труслив в бытовом смысле. Он — зомбированная воля, существо, для которого действие равносильно смерти. Попов играет не характер, а состояние — состояние полной внутренней парализованности. И когда в финале он выпрыгивает в окно, это не комический кульбит, не водевильный жест. Это — единственный поступок, на который он способен. Бегство как утверждение себя. Парадокс в том, что бегство — это тоже действие. И оно оказывается самым решительным из всего, что происходит на сцене.
Никита Косачев в роли Кочкарева — антипод Подколесина, но только на первый взгляд. Его гиперактивность, его маниакальное желание «устроить» свадьбу — это та же самая неспособность быть, только в другом регистре. Он не живёт — он суетится. Он не помогает — он разрушает. Косачев доводит этот образ до абсурдного кипения: его Кочкарев летит по сцене, как пробка из шампанского, круша на своём пути всё и вся. Но в этом полёте нет радости — есть паника. Паника перед тишиной, перед остановкой, перед необходимостью просто быть.
Сваха Фёкла в исполнении Виктории Болотовой — ещё один слой этого абсурда. Она — не сводница, а медиум, проводник между мирами, который одинаково легко говорит и с женихами, и с невестами, и, кажется, с теми, кого уже нет в живых. Её пластика, её голос — всё выдаёт в ней существо из пограничья. Она не сводит людей — она сводит их с ума.
Георгий Дмитриев в роли Яичницы — отдельный аттракцион ужаса. В какой-то момент его костюм превращает его из смешного толстяка в ужасного великана. И это не просто театральный трюк. Это — визуализация того, как в человеке прорастает чудовище, как бытовая нелепость оборачивается монструозностью. Бывший моряк, приходящий на сватовство с чучелом пингвина под мышкой, Нос, бродящий по сцене, гигантский фрак, появляющийся из ниоткуда — все эти образы работают на одну цель: сделать смешное пугающим. И это удаётся.
Мария Бабина в роли Агафьи Тихоновны — не жертва, как могло бы показаться. Она — соучастница этого ритуала бегства. Её знаменитый монолог о том, как соединить губы одного с носом другого, звучит не как каприз, а как попытка собрать идеального мужчину из мертвых частей. Это — Франкенштейн наоборот: она не создаёт жизнь, она конструирует иллюзию. И в этом она не отличается от женихов, которые перебирают её приданое, знание французского и толщину так же бесстрастно, как современные пользователи приложений для знакомств листают анкеты.
Спектакль Золотаря — это не ответ. Это — вопрос, вбитый в зрительный зал, как гвоздь. И вопрос этот не о Гоголе. Он о нас. О том, почему мы, имея под рукой все технологии, все возможности, всю свободу выбора, продолжаем откладывать жизнь на «потом». Почему мы выбираем кресло, а не дверь. Почему мы готовы бесконечно перебирать варианты, но не готовы остановиться на одном. Почему мы, как Подколесин, предпочитаем прыжок в неизвестность — но только в буквальном, физическом смысле, а не в метафорическом.
Театр имени Пушкина в этом сезоне последовательно движется к одной теме: современный человек не умеет жить. Он умеет имитировать жизнь, симулировать чувства, воспроизводить ритуалы. Но в момент, когда нужно сделать настоящий выбор, — он бежит. «Служебный роман» говорил об этом через паузы и недосказанность. «Женитьба» кричит об этом через абсурд и страх. И это — правильный вектор. Потому что театр, который не задаёт неудобных вопросов, — это просто комната с креслами.
В финале, когда Подколесин исчезает в окне, а на сцене остаётся только дверь-портал, повисшая в пустоте, зритель не аплодирует. Он молчит. И в этой тишине — главное признание спектакля: мы узнали себя. Мы — те самые люди, которые не могут сделать шаг. Мы — те, кто готовит чемоданы всю жизнь, но так и не уезжает. Мы — те, кто листает анкеты, но не пишет первым. Мы — те, кто ждёт идеального сочетания губ и носов, не замечая, что время уходит.
И остаётся только один вопрос, который Золотарь оставляет нам, как занозу: а что, если за дверью-порталом — не жизнь, а только другая комната с таким же креслом? Что, если бегство — это не выход, а просто ещё один способ остаться на месте? И что тогда делать — сидеть и ждать? Или всё-таки прыгать, понимая, что приземлиться, возможно, некуда? Спектакль не даёт ответа. И в этом его главная честность.
Фото: сайт театра.