Четыре взгляда на одну пропасть: «Каренина. Том второй» в Маяковке
За пять с половиной часов до того, как занавес Театра Маяковского впервые дрогнет под тяжестью премьеры «Каренина. Том второй», в зале уже нечем дышать. Это не фигура речи — это констатация факта. Егор Перегудов, художественный руководитель театра, выбрал для своей постановки не хрестоматийный первый том, а второй. Ту самую часть романа, которая имеет «меньшую сценическую судьбу», но именно в ней Толстой, по словам режиссёра, «глубоко, подробно и тонко исследует "семейное несчастие"». И это не случайный ход. На фоне двух других толстовских постановок в афише театра — «Русского романа» и «Плодов просвещения» Миндаугаса Карбаускиса — Перегудов затевает не просто ещё одну инсценировку. Он затевает перечитывание классика с конца, с той точки, где все уже знают, чем кончится, но никто не понимает — почему.
Труппа перед началом работы над текстом приехала в Музей-усадьбу Толстого в Хамовниках. Экскурсия по дому с его пятью тысячами подлинных предметов — мебель, картины, архивные материалы — была, как сказал праправнук писателя Владимир Толстой, не просто данью уважения, а попыткой «найти верную интонацию спектакля». Ирония в том, что интонация, которую нашли, — это интонация утраты. Спектакль начинается с родов Анны, то есть с момента, когда новая жизнь входит в мир, а старая уже начала распадаться. Всё, что было до — встреча с Вронским, признание мужу, разрыв — осталось за кадром первого тома. Перед нами — только последствия. И это, чёрт возьми, честно.
Чемодан, в который нельзя упаковать правду
Художник Владимир Арефьев называет эту работу гранд-спектаклем. И в этом определении нет ни грамма театрального пиара. Три акта — и каждый раз полная смена декораций. Сцена движется от толстовского реализма к «фантазийному, условному театру потока сознания». Но дело не в масштабе как таковом. Дело в том, что Арефьев и Перегудов строят пространство, которое не даёт героям спрятаться. Ни за какие ширмы. Ни за какие сословные приличия. Свет падает так, что тени становятся длиннее людей. И в этом свете — никакой красивости. Только нерв.
Актёрский состав — это отдельный разговор, и он же — главный источник напряжения. Дарья Урсуляк в роли Анны Карениной. Режиссёр пригласил свою жену на эту роль, и здесь кроется либо самый рискованный эксперимент сезона, либо самая точная оптика. Урсуляк не играет Анну — она несёт её, как чемодан, в который уже нельзя упаковать ничего, кроме пустоты. Её Анна не истерична в привычном смысле этого слова. Она скорее — человек, который перестал верить собственным глазам. Алексей Фатеев в роли Каренина признался, что давно не получал материала такого уровня и такого «сгустка переживаний, душевных, духовных, человеческих». И это слышно. Его Каренин не монстр и не жертва — он человек, который слишком поздно понял, что его слова имели вес. Макар Запорожский — Вронский — здесь не блестящий гусар, а растерянный мальчик, которому любовь оказалась не по карману. Анастасия Мишина в роли Долли Облонской — та самая тихая трещина в фасаде семьи, через которую видно всё.
Но главный режиссёрский ход Перегудова — не в актёрах и не в декорациях. Главный ход — в оптике. Часть спектакля зритель видит глазами Алексея Каренина, другую — глазами Вронского, третью — глазами Дарьи Облонской. И только события третьего акта показываются так, как их видит Анна. Перегудов работает с прозой так, чтобы показать «субъективные взгляды разных персонажей». Это не просто приём. Это метод. Потому что, когда один и тот же поступок — скажем, измена или молчание — пропускается через четыре разные оптики, он перестаёт быть поступком. Он становится вопросом. Кто здесь прав? А кто — виноват? И есть ли вообще виноватые, или же «семейное несчастие» — это просто столкновение четырёх одиночеств, каждое из которых по-своему право?
Спектакль идёт пять с половиной часов с двумя антрактами. Это долго. Это очень долго. Но в этой длительности есть своя логика: Толстой не терпит суеты, и Перегудов, кажется, решил не спорить с классиком. Вместо того чтобы сжать роман до двухчасового пересказа, он растягивает его до почти физического ощущения времени — того самого времени, которое утекает сквозь пальцы Анны, Каренина, Вронского, Долли. Ты сидишь в кресле, и у тебя затекает спина, а на сцене — затекает жизнь. И это совпадение не случайно.
В финале — а о финале все знают, спойлеров не будет — Перегудов не даёт ответа. Он не говорит, кто виноват в гибели Анны. Он вообще не произносит приговора. Вместо этого сцена замирает в том самом «фантазийном, условном» пространстве, где реализм уже не работает, а театр потока сознания обнажает последнюю, самую страшную истину: мы никогда не увидим историю целиком. Мы видим только её отражения в чужих глазах. И каждое отражение — ложь. И каждое — правда.
Театр Маяковского в этом сезоне мог бы пойти по пути наименьшего сопротивления — поставить очередную красивую «Анну» с кружевами и свечами. Вместо этого Перегудов и его команда сделали нечто другое. Они сделали спектакль, после которого хочется молчать. Не потому, что нечего сказать. А потому, что всё, что можно было сказать, уже сказано на сцене. Остаётся только вопрос, который Толстой задал полтора века назад и который Перегудов переадресует нам: а вы уверены, что знаете, как выглядит ваша собственная жизнь? Или вы тоже смотрите на неё чужими глазами?
Фото: сайт театра.