ЧЁРНАЯ ДЫРА НАД ГОЛОВОЙ: «КОЗИНЦЕВ. ГОГОЛИАДА» КАК АКТ НЕСНЯТОГО ОТЧАЯНИЯ

В тот вечер на Новой сцене Александринки я поймал себя на странном ощущении: воздух в зале был тяжелее обычного. Свет почти не горел — сценография Анастасии Юдиной будто нарочно гасила пространство, оставляя зрителю только сухой остаток тьмы и несколько серых стен под углом 120 градусов, испещрённых трещинами. Сцена напоминала ленфильмовский коридор по ночам, покрытый чёрной краской — тот самый цех, где вместо Трауберга и Эрмлера сегодня снимают сказки. Но сказок здесь не будет. Будет съёмка фильма, которого не было. И над всем этим — огромная конусообразная конструкция, похожая на улей, свисающая прямо по центру, чьи створки чуть расходятся книзу, открывая сочащийся из небытия свет. Чёрная дыра. Не метафора — архитектурная реальность этого спектакля, которая забирает покой ежесекундно и только в самом конце дарит герою немного света.

Режиссёр Никита Кобелев, художественный руководитель театра, в свой 270-й сезон мог бы пойти по пути парадного юбилейного жеста. Вместо этого он ставит спектакль о провале. О неслучившемся фильме. О последних четырёх годах жизни Григория Козинцева — с 1969 по 1973-й, когда маститый режиссёр, уже снявший «Гамлета» и «Короля Лира», бился над замыслом «Гоголиады» по «Петербургским повестям». И проиграл. Спектакль-эссе, как определяют жанр авторы, — это не биография и не реконструкция. Это попытка заглянуть в тот самый павильон, где художник остаётся один на один с идеей, которая его сжирает.

Мода на документальность, на «театр факта» давно стала общим местом. Но Кобелев обходится без дешёвых приёмов. В основе драматургии Анастасии Букреевой и Антона Оконешникова — архивные переписки Козинцева, воспоминания современников, наброски сценария. Однако на сцене это не сухой монтаж цитат. Это живая, нервная ткань, где три жанра — проповедь, исповедь и анекдот — сталкиваются и рассыпаются в пыль.

ПЕПЕЛ, КРУГ И ДАМОКЛОВ МЕГАФОН: КАК УМИРАЕТ ЗАМЫСЕЛ

Спектакль начинается с тишины. Нет, не той театральной тишины перед звонком — другой, вязкой, почти осязаемой. Глаза привыкают к полумраку, и постепенно проступают детали: поворотный круг, усыпанный чёрными помятыми листами бумаги. Они лежат плотным слоем, как черный снег, выпавший на гоголевский Петербург. Или как пепелище — сожжённые страницы рукописи, уничтоженные огнём киноплёнки. Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ» — и Козинцев в этом спектакле будет сжигать свой фильм. Буквально или метафорически — решать зрителю, но на протяжении полутора часов без антракта вы будете чувствовать этот запах гари.

Круг вращается вручную, при помощи специального рычага. Механическое, почти архаичное движение — так изображается течение времени. Одна мизансцена сменяется другой, оказываясь то вдали, то прямо перед нами. Это не просто сценографический ход — это способ существования. Герои не уходят, они уплывают. Как сам Козинцев, который в финале скажет: «льдина откалывается, я плыву один».

В центре этого вращающегося пепелища — режиссёрское кресло. Слева, ближе к авансцене. Григорий Козинцев в исполнении Игоря Волкова сидит к зрителям спиной. В строгом пальто и берете. С мегафоном в руках. Он взнервлен, раздражителен, параноидально увлечён собственной идеей. Его речь резка и обрывиста. Волков не играет «великого режиссёра» — он играет человека, у которого идея застряла в мозгу занозой и не даёт дышать. Это крупный, уже немолодой актёр, и в его теле чувствуется усталость, которая не имеет отношения к возрасту — это усталость от невозможности.

Но парадокс спектакля в том, что Козинцев — центральный герой, но спектакль не про него. Он — скульптурный материал для композиции «Художник и власть». И власть здесь не абстрактный «советский режим» — она материальна, как та чёрная дыра над головой. Это художественный совет, цензура, урезание бюджета, глумливые призывы к компромиссам. Бетонная печать-табличка с надписью «ХУДСОВЕТ» висит как дамоклов меч. И над всем этим — две серые стены, которые часто становятся экранами, транслирующими то архивные кадры «Шинели» 1926 года, то строки дневников Козинцева.

Актёрский ансамбль работает в режиме почти кинематографической точности. Две ассистентки в серых брючках и блузках, обликом почти близняшки, с хлопушками и блокнотами снуют по кругу. Они — безликая машинерия съёмок, функциональные винтики, которые подчёркивают одиночество режиссёра. Иван Трус, хедлайнер труппы, играет сразу двух сценаристов — в его пластике сквозит тыняновская идея о том, что искусство движется как по лестнице, пародируя сюжеты предыдущей ступени. Виктор Шуралёв, Иван Жуков и Василиса Алексеева мелькают в образах чиновников, Носа, Незнакомки — но их лица часто выводятся на экраны через лайф-камеру, чтобы зритель мог представить себя на месте оператора или редактора, отсматривающего материал.

Особого внимания заслуживает Дмитрий Сизов в роли Акакия Акакиевича. Маленький человек выходит на движущийся круг и прилежно переписывает бумаги. Трое чиновников-депеш издеваются над ним, бросают документы, пересказывают начало «Шинели» — ту сцену, где герою выбирают имя. Это гоголевский абсурд, доведённый до почти физического дискомфорта. Но здесь же — и козинцевская тоска по нужной степени гротеска, которую он так и не нашёл.

Спектакль идёт 1 час 20 минут — и это идеальный хронометраж для такого напряжения. Однако к финалу чувствуется, как постановка выдыхается. Выдыхается вместе со своим героем, измученным «департаментом подлости и вздоров». Смерть режиссёра от инфаркта — не драматический взрыв, а тихое угасание. Все соавторы ушли из жизни раньше. Одиночество полное. И в этот момент чёрная дыра над сценой, которая всю дорогу угрожала поглотить пространство, вдруг начинает светиться. Не ярко. Не спасительно. Просто — перестаёт быть абсолютной тьмой.

Что остаётся после финала? Вопрос. Не риторический, а настоящий, требующий ответа. Александринка в своём 270-м сезоне сделала ставку на сложный, почти герметичный материал. «Козинцев. Гоголиада» — это не спектакль для всех. Это спектакль для тех, кто понимает, что такое нереализованный замысел. Для тех, кто знает, как тяжело носить в себе фильм, который никогда не будет снят. И для тех, кто готов смотреть на чёрную дыру над головой художника и не отворачиваться.

Но вот что меня мучает после просмотра. Мы смотрим на Козинцева, который не может снять Гоголя. Мы смотрим на Кобелева, который ставит спектакль о том, как Козинцев не может снять Гоголя. А кто смотрит на нас? И что мы сжигаем, когда выходим из зала?

Спектакль идёт на Новой сцене Александринского театра. В ролях: Игорь Волков, Иван Трус, Виктор Шуралёв, Дмитрий Сизов, Василиса Алексеева и другие. Сценография — Анастасия Юдина, костюмы — Елена Жукова.

Фото: сайт театра.