Дым над гостиной: чем пахнет кабаре-лекция «Курил ли Пушкин?»
Вопрос, вынесенный в название, — провокация столетней давности. В 1920-е годы пушкинист Николай Лернер опубликовал заметку, за которую его высмеяли коллеги: какая, в самом деле, разница, курил ли Александр Сергеевич, если речь идёт о серьёзном исследовании поэзии «нашего всего»? Тогда этот текст стал эмблемой безыдейного биографизма, крохоборства, недостойного настоящей науки. Прошло сто лет — и Театр Маяковского ставит спектакль с тем же названием. Но теперь это не научная статья, а «кабаре-лекция» — жанр, который сами создатели придумали как оксюморон. И это не случайность в репертуаре. После серии серьёзных драматических опытов художественный руководитель Егор Перегудов вдруг выводит труппу в фойе бельэтажа, к огромным окнам с видом на угол Малого Кисловского переулка и Большой Никитской. Здесь нет сцены, нет занавеса, нет даже затемнения — только стулья для зрителей, люстра и свет московской улицы за стеклом. Это жест, который многое говорит о репертуарной политике театра: Перегудов перестаёт бороться с пространством и начинает им пользоваться. Он делает ставку на молодёжь труппы и молодёжь в зрительном зале — и в этом есть принципиальный сдвиг. Академический театр вдруг решает, что классика не требует мраморного цоколя. Что её можно не объяснять, а исполнять.
Бегство без адреса: как перестать бояться Пушкина
Вхожу в фойе — и первое, что бросается в глаза: пространство не переделано под спектакль. Оно осталось тем, чем всегда было — проходной зоной между гардеробом и зрительным залом. Ряды стульев перед окнами, софиты, пара микрофонов. Художник-постановщик здесь практически отсутствует — и это сознательный выбор. Перегудов не строит иллюзию пушкинской эпохи, он накладывает её на современность, как кальку. Актеры в исторических костюмах от Владимира Арефьева — кринолины, фраки, цилиндры — но двигаются они так, будто вышли из метро за пять минут до начала. Этот контраст между одеждой и пластикой создаёт нерв, которого нет в академических читках. Ты видишь девушку в бальном платье, которая поёт «Сказку о рыбаке и рыбке» под мелодию «Чижа» — и это не пародия, это присвоение. Как будто Пушкина не просто цитируют, а пересаживают в сегодняшнюю интонацию, заставляют дышать воздухом этого фойе. Музыкальный руководитель Алла Тарасова собирает невероятный коллаж: классические романсы соседствуют с Утёсовым («У лукоморья дуб зелёный»), а «Сказка о царе Салтане» звучит под гитарный перебор «Короля и Шута». И в этом нет ни капли богохульства — есть хулиганство, которое сам Пушкин, с его дуэлями, шаржами и неприличными эпиграммами, наверняка оценил бы.
Но спектакль не сводится к музыкальным номерам. Структура — как слоёный пирог: короткие лекции, сценки, стихи, танцы. На сцену выходят «лекторы» — персонажи, в которых угадываются реальные поэты: Андрей Вознесенский, Иосиф Бродский и другие. Они говорят о Пушкине каждый со своей оптикой, со своим темпераментом. Но их монологи длятся не больше пяти минут — и это ключевое решение режиссёра. Перегудов не даёт лекции стать лекцией. Он рвёт её на куски, перемежает танцами и песнями, не даёт зрителю заскучать и не даёт себе углубиться. Это сознательная поверхностность? Возможно. Но в этом есть и честность: спектакль не претендует на то, чтобы сказать о Пушкине что-то новое. Он претендует на то, чтобы сказать о нём иначе. Не «глубоко», а «громко». Не «содержательно», а «заразительно». Как заметил один из первых зрителей, здесь нет драматической глубины — и она не ставит такой задачи. Это постановка, построенная на эмоциях, на совпадении с настроением. И в этом её парадоксальная сила: она не учит, она зажигает.
Актерский ансамбль — десять имён, которые уже знакомы постоянной публике Маяковского: Варвара Бочкова, Алина Вакаева, Алёна Васина, Кирилл Кусков, Анастасия Мишина, Арина Назарова, Максим Наумов, Никита Столяров, Иван Сапфиров, Никита Языков. Все они молоды, все они поют, танцуют, перевоплощаются с той лёгкостью, которая бывает только у артистов, не обременённых грузом амплуа. Они не играют Пушкина — они играют с Пушкиным. И этот переход от «играть» к «играть с» — едва ли не главный театральный манёвр сезона. Энергия, которую они выдают, буквально физически ощущается: драйв передавался в зал, и зрители — даже те, кто пришёл с ожиданием серьёзного литературного вечера — оказывались втянуты в это почти карнавальное действо.
И всё же — о чём этот спектакль? О Пушкине? О себе? О том, как мы читаем классику, когда нас перестали заставлять? Финальный приём, когда на современные мелодии накладываются строки Александра Сергеевича, — не новость для тех, кто знаком с КВН-овской эстетикой. Но здесь он работает не как трюк, а как точка. Как признание: мы не знаем, что делать с этим наследием, кроме как петь его. Мы не умеем говорить о нём серьёзно — и не хотим. Мы хотим его проживать. И это, возможно, самый честный ответ на вопрос, который мучает театр последние десятилетия: как ставить классику, чтобы она не была музеем?
Но есть и тревожный осадок. Спектакль длится полтора часа, и за это время ты успеваешь привыкнуть к ритму: лекция — песня — танец — снова лекция. И к концу начинаешь чувствовать, что эта карусель не ведёт никуда. Она просто кружится. Перегудов не даёт ответа на вопрос из названия — и правильно, потому что ответ (да, курил) не важен. Но он не даёт и другого ответа: зачем? Для чего мы собрались в этом фойе? Чтобы повеселиться? Чтобы узнать, что Пушкин был «своим парнем»? Этого мало. Эстетика дискомфорта, которая могла бы возникнуть от столкновения высокого и низкого, академического и хулиганского, здесь почти не работает, потому что конфликт снят заранее. Все согласились играть в одну игру, и в этой игре нет проигравших.
И всё же я возвращаюсь к началу. К этому фойе, к этим окнам, к этому свету, которого, как заметил один зритель, спектаклю не хватило до шедевра. Свет здесь действительно не стал действующим лицом — несколько софитов просто освещали сцену, не создавая пространства. И это упущение, потому что кабаре без игры света — как джаз без импровизации: вроде всё на месте, но духа нет. Но может быть, в этом и есть замысел? Перегудов сознательно оставляет спектакль недоосвещённым, недостроенным, недоигранным — чтобы зритель сам додумал, сам достроил, сам допел. Чтобы мы не просто смотрели на Пушкина, а искали его между строк, между нот, между светом и тенью.
Вопрос «Курил ли Пушкин?» остаётся открытым не потому, что на него нет ответа. А потому, что ответ — это только начало. Главное — что мы делаем с этим дымом. Рассеиваем его в воздухе гостиной или позволяем ему затянуть нас вглубь, туда, где начинается настоящая поэзия? Спектакль Егора Перегудова предлагает первый вариант. И это весело. Но хочется ли мне второго? Хочется. И, кажется, сам Пушкин, этот вечный хулиган и вечный страдалец, тоже бы хотел.
Фото: сайт театра.