Джаз вместо стали: «Гастроли в Ленинград» на сцене МДТ им. Ермоловой

Въезжаешь в зал — и сразу понимаешь: тут не будут рассказывать сказку про то, как мы победили холодную войну культурой. Сценограф Михаил Гербер не даёт иллюзий: пространство сцены — скорее вагон-теплушка, чем гостиничный люкс. Рельсы, стены, которые вот-вот сомкнутся. И свет Нарека Туманяна — тот самый ленинградский свет, серый, выморочный, который делает лица актёров то слишком бледными, то внезапно живыми, когда на них падает отсвет чужой, нездешней музыки.

Театр Ермоловой в этом сезоне вообще взял моду на документ. Сначала «Бродячая собака» — теперь «Гастроли в Ленинград». Но если в первом случае это был скорее эстетский жест, то здесь — попытка реанимировать жанр политического театра, который в Москве последние лет десять считался если не моветоном, то уж точно некоммерческим. И вот — аншлаг. И вот — зал, в котором не смолкают, а спорят. Потому что Ринат Ташимов, автор пьесы, и Талгат Баталов, режиссёр, сделали ставку не на идею, а на нерв. А нерв, как известно, продаётся плохо, но запоминается навсегда.

1955 год. Год после смерти Сталина. В Ленинград приезжает американская труппа Everyman Opera с оперой Джорджа Гершвина «Порги и Бесс». Поездку не поддержал Госдепартамент, но полностью профинансировал Советский Союз. Абсурд? Конечно. Но именно в этом абсурде Ташимов и Баталов находят ту самую трещину, в которую просачивается человеческое. В составе делегации — молодой Трумен Капоте, ещё не автор «Хладнокровного убийства» и «Завтрака у Тиффани», просто репортёр с блокнотом и цепким взглядом. И переводчик Саша — человек, который должен быть стеклом, но оказывается зеркалом.

Тишина между нотами

Спектакль начинается с тишины. Не с музыки — с тишины. Это важно: хор на сцене стоит неподвижно, рты закрыты, но воздух уже вибрирует. И только когда первый звук — а это не увертюра, не гимн, а какой-то надломленный спиричуэлс — пробивает эту ватную советскую тишину, зал выдыхает. Музыка здесь — не украшение, не фон. Она — главное действующее лицо. Павел Поляков и Даниил Давлетов сделали саунд-дизайн так, что джаз звучит не как «чуждое», а как «запретное» — то есть как самое желанное. Афроамериканские ритмы, блюз, ринг-шаут — всё это врывается в чопорное пространство ленинградской сцены, как ветер в форточку. И зритель в зале — я это видел — непроизвольно начинает покачиваться в такт. А потом одёргивает себя. Потому что нельзя. Потому что не положено.

И вот тут — главный парадокс постановки. Баталов не даёт нам права на лёгкое удовольствие. Каждый музыкальный номер — это не праздник, а вызов. Хор поёт госпел, но в их глазах — страх. Они ведь не просто артисты. Они — чёрные американцы в СССР 1955 года. Они — политический жест, завёрнутый в партитуру. И когда они поют о страдании, это не метафора. Это их жизнь. Режиссёр вгоняет эту мысль зрителю в подкорку не словами, а пластикой: хореограф Светлана Шуйская ставит движения так, что каждое тело на сцене — либо клетка, либо птица. Третьего не дано.

Отдельная линия — Капоте и Саша. Евгений Шварц в роли американского писателя — это мастер-класс по существованию на грани. Его Капоте не карикатурен, не «наш человек за бугром». Он — хищник. Интеллектуальный, беспринципный, но при этом — единственный, кто задаёт вопросы без готовых ответов. Савелий Сумченко в роли переводчика — его антипод. Он — человек, который привык быть функцией. Переводить слова. Но Капоте переводит не слова, а смыслы. И Саша ломается. Не драматично, не с надрывом. А тихо. Так, что это видно только по тому, как он начинает дышать по-другому.

Сценография Гербера работает на этот внутренний надлом безупречно. Каждый эпизод — «Астория», «Комиссионка», «Эрмитаж», «Угрюмочная» — оформлен как отдельный мир, но все они собраны в одном пространстве. Как будто вся жизнь — это один длинный вагон, в котором нельзя выйти, можно только перейти в другое купе. И в каждом купе — своя правда. Своя боль.

И вот что интересно: зритель в зале реагирует на эту боль по-разному. В сцене, где американцы в антикварном магазине пытаются купить яйца Фаберже и икру, зал смеётся. Громко, раскатисто — тем самым советским смехом, которым смеются над «ихними» дурацкими капризами. Но когда Капоте дарит Саше свою книгу «Музыка для хамелеонов» и говорит: «Я покажу тебе Новый Орлеан» — в зале тишина. Не та ватная, официальная. А та, в которой слышно, как кто-то сглатывает. Потому что это обещание свободы. Которое никогда не будет исполнено. И зритель это понимает. Но Саша — нет. Или делает вид, что нет.

В антракте я слышал, как люди спорили. Не о том, хороший ли спектакль — это было ясно сразу. А о том, зачем это вообще ставить сейчас. «Ностальгия?» — спрашивала одна дама в белом пальто. «Диагноз», — отвечал ей мужчина с программкой в руках. И это, пожалуй, точнее всего характеризует реакцию зала. Спектакль не даёт утешения. Он не говорит: «Вот видите, искусство победило политику». Нет. Он говорит: «Искусство — это единственное, что осталось, когда политика кончилась». И это горько. Потому что политика, как мы знаем, не кончается никогда.

Музыкальный руководитель Денис Виноградов выстроил партитуру так, что финал — не апофеоз, а обрыв. Хор замолкает. Не допев. Не договорив. Свет гаснет не плавно, а резко — как отключили рубильник. И в этой темноте зритель остаётся один на один с вопросом: а что, собственно, изменилось с 1955 года? Мы всё так же ждём гастролёров, которые привезут нам не музыку, а надежду. И всё так же боимся, что за эту надежду нас попросят заплатить.

Главная претензия, которую я слышал от коллег, — отсутствие суперфинала. Нет громкого «и все зажили счастливо». Нет разоблачения агента КГБ. Нет даже намёка на то, что переводчик Саша — это реально существовавшая фигура, которая потом стала кем-то великим. И знаете — это правильно. Потому что если бы Ташимов дал нам такого героя, спектакль превратился бы в агитку. А он не агитка. Он — документ. Точнее — слепок с документа, в котором реальные люди (Капоте, труппа, та самая жена Вертинского, которая барыжит импортными шмотками) соседствуют с вымышленным Сашей. И этот вымысел — самое честное, что есть в спектакле. Потому что Саша — это мы. Каждый из нас. Тот, кто стоит между двумя мирами и не знает, на каком языке говорить, чтобы быть услышанным.

Я не знаю, станет ли этот спектакль хитом сезона. Но я знаю, что после него в голове остаётся не мелодия — а тишина. Та самая, с которой всё начиналось. И это, наверное, лучший комплимент, который можно сделать театру, который посмел заговорить о боли на языке джаза.

Фото: сайт театра.