«Идиот» в Театре им. А. С. Пушкина: когда мир перевёрнут вверх дном — нормальность прячется внутри

Премьера спектакля Сергея Тонышева: пластика, метафоры и парадокс князя Мышкина

В мае на Основной сцене Театра им. А. С. Пушкина состоялась премьера, которую столичная публика ждала с особым интересом: молодой режиссёр и хореограф Сергей Тонышев представил свою версию романа Ф. М. Достоевского «Идиот». Имя Тонышева в последние годы звучит всё громче: выпускник мастерской Сергея Женовача в ГИТИСе, он уже успел заявить о себе как о постановщике, для которого движение — не дополнение к драме, а её нерв, её пульс, её главный язык. Его пластический спектакль «Илаяли», созданный со студентами школы Константина Райкина, взял Гран‑при фестиваля «Твой шанс», после чего за работами Тонышева буквально охотились ведущие театры Москвы. И вот теперь — Пушкин: площадка, где классика звучит особенно требовательно, где зритель приходит не просто за зрелищем, а за осмыслением.

Тонышев, будучи по первому образованию хореографом, выстраивает каждый свой спектакль как сложную партитуру тела. Для него артист — прежде всего инструмент, способный говорить без слов, выражать мысль через жест, шаг, паузу. В интервью режиссёр подчёркивал: чтобы просто пройти по сцене в его спектакле, актёру нужно заново учиться ходить, думать, говорить — всё вместе. Такой подход требует колоссальной работы с телом, которое становится главным носителем смысла. И «Идиот» здесь не исключение: это не столько разговор о событиях романа, сколько попытка передать внутреннее напряжение героев через их физическое существование в пространстве.

Пространство это, созданное художником Филиппом Шейном, напоминает мистерию, где границы между адом, землёй и небом не просто условны — они намеренно обнажены. Шейн, давний соавтор Тонышева, строит сцену как трёхчастную вселенную. Внизу — «ад»: клокочущий, огненный, наполненный тревожными звуками (композитор Георгий Мнацаканов). Именно оттуда, из-под сцены, появляются герои: сначала гигантские крысы, затем и сами персонажи. Туда же, в пламя, Настасья Филипповна (в исполнении дебютантки Евгении Леоновой) швырнёт пачку денег — жест, в котором читается и отчаяние, и вызов, и горькая насмешка над миром, измеряющим достоинство рублём.

На уровне сцены разворачивается мир страстей: герои движутся по ней не прямолинейно, а как будто сбившись с ритма — наискосок, боком, подволакивая ноги, кружась, маршируя. Их перемещения лишены бытовой логики: это не просто ходьба, а пластическое выражение внутреннего разлада. А над всем этим — чёрное небо, сотканное из изящных резных стульев, подвешенных под разными углами (художник по свету Денис Солнцев). Эти стулья — то мебель, то тучи, то лучи света, пробивающиеся сквозь пелену сознания. В какой-то момент они сменяются огромным белым диском луны, на фоне которого фигуры героев сливаются в неразличимые силуэты. И тогда уже не понять, где Настасья Филипповна, а где Аглая: обе — молодые, хрупкие, затянутые в шёлковые корсетные платья, с длинными волосами. Их схожесть становится загадкой спектакля, почти наваждением.

Художник по костюмам Мария Боровская выбирает для постановки чёрно‑белую гамму с редкими цветными акцентами. Дамы — в белых платьях, мужчины — в чёрных фраках; лишь князь Мышкин (Андрей Кузичев) выделяется коричневым сюртучком и серой шляпой‑котелком, словно оставаясь чуть в стороне от этого контрастного мира. Иногда вспыхивают яркие детали: красный воздушный шарик, подаренный Тоцким Настасье Филипповне, — символ детской наивности, обменянной на взрослый расчёт; огненные всполохи из‑под сцены, напоминающие, что под ногами — бездна.

Актёрские работы в спектакле складываются в контрастный ансамбль. Андрей Кузичев играет князя Мышкина не юродивым и не просветлённым юношей, а зрелым человеком, сохранившим внутреннюю чистоту среди всеобщего смятения. Его Мышкин старше книжного героя, и в этом есть своя правда: он достаточно опытен, чтобы выдерживать истерики и срывы окружающих, быть для них своеобразным «контейнером» эмоций. Вера Воронкова в роли генеральши Епанчиной — это большой ребёнок, капризный и громогласный, чьи жесты и интонации подчёркивают детскость, скрытую за респектабельным фасадом. Александр Кубанин в роли Рогожина — резкий, грубый, мечущийся по сцене, не находящий себе места.

Особую интригу создаёт появление на сцене персонажей из другого романа Достоевского — «Преступления и наказания»: Старуха‑процентщица (Наталья Рева‑Рядинская), Раскольников (Николай Рысев) и Лизавета (Валерия Ёлкина). Они держатся вместе, почти не произносят реплик, но их присутствие ощущается как напластование миров: Петербург Мышкина и Петербург Раскольникова существуют одновременно, пересекаются, накладываются друг на друга. Это визуализация мысли о том, что город Достоевского — единое пространство, где рядом идут и богатейшие люди империи, и нищие студенты, и старушки, чья жизнь ничего не стоит.

Однако при всей выразительности образного ряда именно драматургическая основа спектакля вызывает вопросы. Тонышев, как правило, сам создаёт инсценировки, следуя школе Сергея Женовача, для которого эта работа — неотъемлемая часть режиссёрского труда. Но в случае с «Идиотом» баланс между пластической метафорикой и внятным сюжетом оказывается нарушен. Метафоры наслаиваются, спорят друг с другом за внимание зрителя, а сюжетный каркас истончается. Зритель, не держащий роман в памяти, рискует потерять нить повествования уже к середине спектакля.

Тем не менее, когда избыточность образов отступает, проступает простая и глубокая мысль, ради которой, кажется, всё и задумывалось. В мире, где мораль и нравственность перевёрнуты, где законы Божьи замылены, князь Мышкин с его обострённым чувством справедливости и эмпатией выглядит безумцем. Но если присмотреться внимательнее, становится ясно: безумен не он, а мир вокруг. Именно эту оптику — где нормальность сосредоточена внутри героя, а не вовне, — и пытается передать Тонышев. Его «Идиот» — это не столько иллюстрация романа, сколько размышление о том, как выглядит здравомыслие в обществе, потерявшем ориентиры.

Спектакль Сергея Тонышева — это вызов привычному восприятию классики, попытка взглянуть на «Идиота» через призму пластики, пространства и метафор. Он может нравиться или не нравиться, но точно не оставляет равнодушным: в нём слишком много загадок, слишком много красоты и слишком много вопросов, на которые каждый зритель будет искать свой ответ.

Фото: сайт театра.