Когда стихают перепалки: кьоджинский синдром на сцене Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина
В Красноярске декабрь. За окнами театра имени Пушкина — минус двадцать и снег, который, кажется, никогда не растает. На сцене — палящее адриатическое солнце, воздух, насыщенный солью, и темперамент, от которого плавятся стёкла. Контраст слишком очевиден, чтобы быть случайным. Режиссёр Олег Рыбкин и его команда нарочно выбрали эту пьесу для финальной премьеры 2025 года — не чтобы согреть зрителя дешёвым южным колоритом, а чтобы оглушить его вопросом: а что, если наши собственные ссоры, которые мы считаем такими важными, — всего лишь «кьоджинские перепалки»? Та же гремучая смесь зависти, уязвлённой гордыни и необузданного гнева, только без рыбацких сетей и венецианского заката.
Этот спектакль — не просто комедия. Это попытка театра перечитать Гольдони не как музейный экспонат, а как живой документ эпохи, которая, как выясняется, никуда не делась. 2025-й стал для «Пушки» годом переосмысления классики — и «Кьоджинские перепалки» здесь не случайный пункт, а логичное завершение. Гольдони написал эту пьесу в 1762-м как финал своей «венецианской трилогии». Триста лет спустя красноярский театр отвечает на неё не стилизацией, а диагнозом. И это — не про Италию. Это про нас.
Тишина после ссоры: диагноз для того, кто не узнал себя в зеркале
Когда гаснет свет, первое, что бросается в глаза, — отказ от современной сценографической роскоши. Художник Никита Сазонов и художник по костюмам Фагиля Сельская, по словам создателей спектакля, решили повторить атмосферу театра Италии XVIII века. Но это не реконструкция. Это обнажение механизма. Пространство не пытается обмануть зрителя иллюзией Венеции — оно напоминает, что перед нами театр. Театр, в котором даже обыденные перепалки становятся искусством. Здесь нет бытовой достоверности — есть условность, доведённая до той степени, когда она начинает говорить правду.
И в этой условности рождается главное открытие спектакля. Рыбкин называет постановку «коллективным сочинением», и это не просто слова о командной работе. Это принцип. Спектакль дышит импровизацией, он не законсервирован в партитуре режиссёрских указаний. Актеры не просто играют — они проживают каждый вечер заново. И в этом есть дерзость: Гольдони, которого мы привыкли воспринимать как автора изящных и безопасных комедий, здесь звучит как текст, написанный вчера. Слова Лучетты о том, как слова «в рот лезли» и она «пробовала их глотать, чуть не подавилась», — это не итальянский темперамент. Это универсальная формула человеческой слабости. Мы все такие. Мы все не можем промолчать.
Артисты, по сообщениям с репетиций, прорабатывали специфику жестов и речи, чтобы передать достоверность итальянского темперамента. И это видно. Но важнее другое: за этой внешней достоверностью — не карикатура, а боль. Ссора двух семей, разгорающаяся из-за ревности и гордости, здесь не смешна. Она абсурдна — и именно в этой абсурдности кроется её трагикомизм. Актерский ансамбль (Виталий Козырев, Ирина Иванова, Анна Домникова, Максим Клиновицкий, Татьяна Чубаро, Владимир Пузанов, Алексей Попов и другие) работает как единый организм, где нет главных и вторых — есть только голоса хора, который распевает одну и ту же песню о том, как легко разрушить и как трудно простить.
Сценография Сазонова не просто создаёт фон — она задаёт ритм. Качающиеся лодки, рыбацкие сети, яркие костюмы — всё это работает не как декорация, а как продолжение персонажей. Сети здесь — метафора. Метафора того, как мы опутываем друг друга подозрениями, как запутываемся в собственных словах. И когда молодой судья распутывает этот клубок, зритель испытывает не облегчение, а странную тревогу. Потому что мы знаем: в реальной жизни судья не придёт. Никто не придёт. Спектакль предлагает примирение — но оставляет после себя горький привкус вопроса: а способны ли мы на это сами?
Театр называет это комедией «с очень трезвым и важным посылом о ценности мира и бессмысленности вражды». Но я бы сказал иначе: это спектакль о том, что мы разучились слышать тишину после ссоры. Мы привыкли к шуму. Мы живём в нём. И «Кьоджинские перепалки» — это не приглашение посмеяться над глупыми рыбаками. Это зеркало, в котором современный зритель узнаёт себя. Две семьи, два клана, два непримиримых лагеря — звучит знакомо, не правда ли? Только в Кьодже ссорятся из-за любви, а у нас — из-за всего, что угодно, лишь бы не признать, что мы просто боимся тишины.
И здесь — главный нерв постановки. В спектакле нет сложного сюжета или запутанных интриг. Его двигатель — характеры и быт. Но именно в этой простоте — самая страшная правда. Мы не меняемся. Мы те же кьоджинцы, только без моря. Мы так же ревнуем, так же сплетничаем, так же готовы убить друг друга словом — и так же не знаем, как остановиться. Спектакль не даёт ответа. Он задаёт вопрос. И уходить после финала хочется не с лёгким сердцем, а с тяжёлым осадком: а не из-за какой глупости я сейчас конфликтую?.
Красноярский театр Пушкина, выпустив эту премьеру посреди сибирской зимы, сделал не просто театральное событие. Он сделал прививку. Прививку от самоуверенности. От уверенности в том, что наши ссоры — самые важные, самые справедливые, самые единственно возможные. Потому что, как сказала одна из героинь, «не хотела говорить, а удержаться — сил не было». И в этом признании — вся мы. Без силы. Без воли. Без надежды на то, что в следующий раз мы всё-таки промолчим.
И всё же — в финале спектакля есть свет. Не фальшивый хэппи-энд, а та самая «благословенная гармония», которая наступает, когда страсти утихают. Но чтобы к ней прийти, нужно пройти через шум. Через грязь. Через унижение. И это — единственный путь. Вопрос только в том, готовы ли мы на него? Или мы так и останемся в Кьодже, вечно ссорящимися, вечно правыми, вечно одинокими? Спектакль не даёт ответа. Он только держит зеркало. А смотреть в него или отвернуться — выбор, который каждый из нас делает в тишине после финальных аплодисментов.
Фото: сайт театра.