Прощай, моё сокровище: «Скучная история» как предсмертный сон

Премьера в Театре Маяковского пахнет формалином. Серые стены, холодный неоновый свет, одинокие стулья в каждом дверном проёме — словно часовые, застывшие в ожидании приговора. Художник Семён Пастух выстроил пространство, где нет места быту: ни ковров, ни занавесок, ни фотографий на стенах. Только анфилада комнат, уходящая в бесконечность, как коридор между жизнью и тем, что за ней. И посреди всего этого — кресло с оранжевым пледом, единственное цветовое пятно в первом акте. Плед, в котором уютно восседает человек, которому жить осталось полгода.

Режиссёр Денис Хуснияров, поставивший год назад в Маяковке «Симона», определяет жанр спектакля как «бессонница». Это не жанр — это состояние. Зыбкое, вязкое, когда границы между сном и явью стираются, а сознание заполняют мучительные мысли о тщете прожитого. Спектакль начинается с похорон профессора Николая Степановича — и сразу же покойник выходит из тоннеля, чтобы рассказать, как всё было на самом деле. «Мёртвый» жив, «скучная» история затягивает, а бессонница оказывается синонимом смерти. Или жизни, которая давно уже перестала быть сном наяву.

Тишина как последний свидетель

Михаил Филиппов — это, конечно, отдельный разговор. Народный артист, вернувшийся на сцену Маяковки после ухода в Малый театр, играет профессора с той мягкой силой, которая не даёт оторваться от монолога ни на секунду. Он сидит в кресле — практически всё первое действие, — и этого достаточно. Никаких прыжков, никаких ужимок. Только голос, интонация, пауза. Старая школа, которая не нуждается в декорациях, потому что декорация — это он сам. Филиппов читает чеховский текст так, будто это его собственный дневник, который он вёл все шестьдесят два года жизни. У него есть власть над залом — та самая власть, которой его герой владеет над аудиторией студентов. Он называет себя «учёным, педагогом и оратором», и мы верим. Потому что видим: наука для него — единственное, что ещё имеет смысл. «Наукой человек спасёт природу и себя». Но себя — не спасает.

Евгения Симонова в первом акте — тень. Она появляется в глубине комнат, словно призрак, поправляет халат мужа, смахивает пыль с его костюма. Говорит о ценах на продукты, о шубке для дочери, о деньгах для сына. Мелочная забота, которая вызывает у Николая Степановича только раздражение. И в этом раздражении — вся трагедия. Он смотрит на жену и не узнаёт ту самую «тоненькую Варю», которую когда-то страстно полюбил. «Неужели эта старая женщина... была когда-то той самой?» — этот вопрос звучит не в голос, а в воздухе между ними. Пропасть, которую ни один из партнёров не может преодолеть. Симонова играет это состояние зажатости, неуверенности — она боится заговорить с мужем о его болезни. И этот страх, переданный через мельчайшие жесты, оказывается страшнее любых криков.

Но вот что интересно. Хуснияров не ограничивается монодрамой. Он выводит на сцену не только профессора и его жену, но и целую галерею персонажей: дочь Лизу, жениха, служанку Агашу, приёмную дочь Катю. Причём делает это так, что способность говорить не подразумевает способности вести диалог. Все они говорят — но никто не слышит. Все они рядом — но каждый совершенно один.

И тут возникает главный конфликт режиссёрского замысла. Первый акт — это медитация. Вязкая, тягучая, почти невыносимая. Зритель оказывается в положении студента на лекции по «математическому анализу», когда надо полностью сосредоточиться и внимательно слушать. Бесконечная петля рефлексии, где прошлое реальнее настоящего. И это, как ни странно, работает. Филиппов держит зал так, что дух захватывает. Но во втором акте всё ломается.

Второе действие — это уже не сон, а кошмар. Серые стены сменяют старые мерцающие зеркала. На сцену выходят домочадцы в рыжих клоунских париках, с криками и бесовскими плясками. Режиссёр, очевидно, решил, что чеховского отчаяния недостаточно, — и добавил экшена. Карикатурные персонажи, пластические вставки, «увеселение». Но это «увеселение» вызывает скорее удручённые размышления. Потому что зачем? Зачем разбивать ту хрупкую, почти мистическую тишину, которую выстроил Филиппов в первом акте? Зачем превращать «Скучную историю» в балаган?

Единственное, что спасает второй акт, — это финальный танец Евгении Симоновой. Неожиданное, почти нелепое, но — прекрасное. В нём — примирение. В нём — надежда. Симонова танцует так, будто хочет вернуть ту самую «тоненькую Варю», которую потерял её герой. И на мгновение кажется, что это возможно. Что старость, безобразие, мелочность — всё это можно смыть одним движением. «Авторы считают, что да, шанс есть», — говорит сама актриса. И добавляет: «А может быть, это тоже всего лишь сон». Именно эта двусмысленность — самое чеховское, что есть в спектакле.

Но хватило ли этого? Спектакль идёт два с половиной часа. Премьера приурочена к 165-летию Чехова. Томас Манн назвал повесть «совершенно необыкновенной, чарующей вещью». И в этом определении — ключ. Чеховская повесть — это не про скуку. Это про ужас, который невозможно высказать. Про одиночество, которое не лечится ни наукой, ни искусством, ни любовью. Про то, что даже на пороге смерти человек остаётся один на один со своей бессонницей.

И в этом смысле спектакль Хусниярова — честная попытка. Попытка удержать эту тишину. Дать ей пространство, форму, дыхание. Но попытка ли это — или уже поражение? Ведь финал смягчён. Печаль снята танцем. Открытый вопрос заменён примирением. Как будто режиссёр испугался собственной смелости. Как будто решил, что зритель не выдержит настоящей чеховской правды. И добавил света. И танца. И клоунов. И всё это — «чтобы было более смотрибельно».

Но «Скучная история» — не для того, чтобы на неё «смотрели». Она для того, чтобы её переживали. Чтобы сидеть в темноте и слышать, как старик говорит о смерти. И не отводить взгляд.

«Прощай, моё сокровище». Эти слова обращены к Кате — единственному человеку, которого профессор ещё способен любить. Но они могли бы быть обращены и к нам. К зрителю, который пришёл в театр, чтобы встретиться с собственной смертью. Или с собственной жизнью — что, впрочем, одно и то же.

Так что же мы выносим из этого зала? Тишину. Или пустоту?

Фото: сайт театра.