Ремонт в доме, который построил Михалков
Когда я вхожу в зал Новой сцены Театра на Таганке, меня встречает не детский лепет и не ожидание чуда. Встречает тревога. Таганка — пространство с тяжёлым дыханием, место, где даже воздух помнит голос Высоцкого и металлический скрежет Любимовских смыслов. И вдруг — поросята. Кукольные. Для всей семьи. Это похоже на театральный нонсенс, на попытку приручить дикого зверя. Но именно в этом противоречии и кроется нерв постановки «Три поросёнка. Ой» — спектакля, который стал первым кукольным опытом Театра на Таганке. И опыт этот, как ни странно, не просто удался — он больно бьёт по тому самому месту, где у взрослого зрителя спрятана детская вера в чудо.
Премьера приурочена к 110-летию Сергея Михалкова, и театр, казалось бы, должен был отдать дань уважения классику — поставить добрую, поучительную историю для самых маленьких. Но Таганка, даже когда идёт на компромисс с жанром, остаётся Таганкой. Вдохновительницы постановки — внучки автора Анна и Надежда Михалковы — передали сказку в руки режиссёра Кирилла Вытоптова и художника Марии Трегубовой. И эти двое превратили знакомый с пелёнок сюжет в пространство театрального абсурда, где декорации — это мусор за кулисами, а главный злодей оказывается единственным, кто способен держать микрофон.
Волк в микрофон: исповедь режиссёра-неудачника
Тишина в зале — это не пауза. Это выстрел. На сцене появляется он — Сергей Епишев, актёр, который не играет Волка, а становится его голосом и его совестью. Волк здесь не серый и не зубастый в привычном смысле. Это трёхметровая в длину и двухметровая в высоту махина, кукла, которая дышит и страдает. Его желудок — отдельный театральный номер: внутри него обнаруживаются Красная Шапочка, семеро козлят и доктор Айболит. В этом гротескном жесте — вся философия постановки. Волк проглатывает не поросят. Он проглатывает весь театр. Буквально: в его нутре оказывается реквизит, костюмы, даже актёры.
И тогда происходит неожиданное. Волк, осознав масштаб катастрофы (он испортил праздник, он съел всех), берёт на себя роль спасителя. И становится рассказчиком. Он берёт в лапы микрофон и начинает вести историю с самоиронией, словно пытаясь оправдаться: «Я не злодей, просто меня так написали». Это переворачивает всю детскую логику. Здесь нет однозначного зла. Есть уставший актёр, который вынужден играть роль старого волка, страдающего от расстройства пищевого поведения. Есть цитаты Станиславского о психофизике, есть рассуждения о выгорании и о том, как переключаться с Гамлета на роль злодея. Это спектакль не о том, как победить волка. Это спектакль о том, как театр выживает, когда все рушится.
Режиссёр Кирилл Вытоптов и художник Мария Трегубова выстраивают архитектуру спектакля на принципе коллапса. Поросята — Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф — не строят свои дома из соломы, хвороста и камня. Они строят их из того, что нашли за кулисами. Ниф-Ниф возводит жилище из фантиков и чеков — буквальный символ инфляции и потребительского мусора. Наф-Наф, основательный и трудолюбивый, строит самый настоящий жилой комплекс (ЖК). Поросята рубятся в модные компьютерные игры и едят острую еду. Они — современные дети, погружённые в цифровой шум и фастфуд. И когда они начинают взаимодействовать с залом, прося у зрителей совета — из чего строить? куда бежать? — это уже не просто интерактив для детей. Это метафора нашей общей беспомощности перед большим миром.
Куклы Марии Трегубовой — это отдельный разговор. Они огромные, фантастические, будто сошедшие со страниц детских рисунков, которые художница увеличила до гигантских размеров. Визуальная вселенная спектакля напоминает цирк, перемешанный с комиксом. Стены двигаются и поют. Всё здесь сделано из фантазии и света — никакого реализма, только условность, которая становится более реальной, чем сама жизнь. Но в этой условности есть один пугающий элемент: актёры-кукольники, которые управляют куклами, одеты в строгие тёмные брючные костюмы. Они — невидимые операторы, техники, обслуживающие чудо. И в этом контрасте между механической работой и живым дыханием куклы кроется главное напряжение спектакля.
Взрослые смеются над отсылками к «Трём тополям на Плющихе», трём мушкетёрам и трём сёстрам с их знаменитым «Москва!». Дети же просто наслаждаются каламбурами и возможностью выбежать на сцену. Но и те, и другие в какой-то момент замолкают. Потому что спектакль, начавшийся как балаган, внезапно обнажает свою суть: это история о том, что чудо не случается само. Его нужно собирать по кусочкам, как декорации из хлама. Его нужно вытаскивать из волчьего желудка.
Театр на Таганке, который всегда был голосом протеста и гражданской боли, впервые обратился к кукле. И это не уход в детство. Это, скорее, попытка вернуть себе способность удивляться, не теряя при этом способности думать. Спектакль длится час десять минут без антракта — это ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть соскучиться по тишине и вновь услышать свой собственный страх перед большим серым миром.
Но я покидаю зал с вопросом: кому на самом деле адресован этот спектакль? Детям, которые видят весёлую сказку? Или взрослым, которые в каждом «ой» слышат отголосок собственного поражения? Мы привыкли, что театр учит нас жить. «Три поросёнка. Ой» учит нас тому, как не сдохнуть, когда сцена пуста, режиссёр исчез, а единственный, кто готов говорить, — это тот, кого мы привыкли бояться. Может быть, именно поэтому Волк здесь не просто злодей. Он — последний свидетель того, что театр ещё жив.
Фото: сайт театра.