Та, которую нельзя назвать: хоррор повседневности в «Ивонне, принцессе Бургундской»

В эпоху, когда театры один за другим ныряют в пучину психологической драмы с претензией на документальность, а сцена всё чаще имитирует жизнь, Александринский театр совершает неожиданный, почти дерзкий манёвр. Вслед за «Демагогом» и «Ближним городом», здесь выпускают спектакль, который принципиально не хочет быть «как жизнь». Хуго Эрикссен, ученик Римаса Туминаса, берёт пьесу Витольда Гомбровича, написанную в 1938 году, и превращает её в хоррор. Не метафорический, а самый что ни на есть жанровый — с видеорядом из особняка Брусницыных, крупными планами закатившихся глаз и атмосферой вязкого ужаса, которая окутывает зрителя с первой секунды. И это не просто дань моде на «страшное» в искусстве. Это способ прочитать классика абсурда так, как его, возможно, и нужно было читать всё это время — не как философский трактат, а как инструкцию по выживанию в мире, где любое отклонение от нормы приравнивается к смертельной угрозе. Премьера на Новой сцене имени Мейерхольда в апреле 2026 года — это не рядовое событие репертуарной политики, а вызов. Театр, который привык к величию и монументальности, вдруг предлагает нам заглянуть в чёрную дыру, где вместо привычного «быть или не быть» звучит леденящий вопрос: «А что, если тебя просто нет?».

Эстетика умолкания: тишина как последний свидетель

Сценография Ютты Роттэ— это первый удар по привычному восприятию. Она выстроена на фундаментальном контрасте: внизу — почти готическое, давящее чёрное пространство с массивными дверями, уходящими в трёх-четырёхэтажную высь, а наверху — белый, стерильно освещённый второй уровень, похожий на операционную или на современный офисный холл. Этот верхний этаж большую часть времени остаётся невидимым для героев, но не для нас. Он служит экраном, на который проецируются сны персонажей, снятые в стилистике классического хоррора. Режиссёр сближает театр с кино настолько плотно, что стирает грань между живым актёром и его видеодвойником. Мы видим, как принц Филипп (Виктор Шуралёв) блуждает в своём подсознании, а камера фиксирует каждое искажение его лица. Это не просто видеоряд — это вторая реальность, мир вытесненных желаний и страхов, который оказывается куда более правдивым, чем парадный фасад королевского дворца. В этом пространстве каждая дверь — ловушка, каждый шаг отзывается эхом в пустоте, а воздух настолько тягуч, что кажется, будто его можно резать ножом.

Но главное чудовище этого спектакля — тишина. Ивонна в исполнении Анны Блиновой произносит за всё трехчасовое действо едва ли десяток реплик. Это роль, которая в мировом репертуаре считается одной из самых трудных именно из-за своей «безсловесности». Блинова, вернувшаяся на сцену после вынужденного перерыва, не играет немую — она создаёт инфернальную фигуру, возникающую словно из тёмной воды. Её молчание — не пустота и не застенчивость. Это активная, агрессивная форма присутствия, которая лишает всех окружающих привычных опор. Она не кланяется, не подчиняется, не объясняет себя. В её взгляде — то высокомерие, то уязвимость, то злоба, но ни одной эмоции, которую можно было бы прочитать по учебнику актёрского мастерства. Её молчание становится зеркалом. Каждый из персонажей, сталкиваясь с ней, видит не её, а собственное искажение. Король Игнаций (Пётр Семак), Королева Маргарита (Александра Большакова), сам Принц — все они начинают сходить с ума не потому, что Ивонна что-то делает, а потому, что она есть. Её присутствие, как соринка в глазу, заставляет их вспомнить о грехах, которые они так тщательно хоронили под слоем ритуалов и придворного этикета. В этом смысле постановка Эрикссена оказывается куда ближе к психоаналитическому сеансу, чем к традиционному театру. Встреча с Ивонной оборачивается для каждого столкновением с самим собой. И именно это делает её невыносимой.

Интересно, как режиссёр перерабатывает текст Гомбровича, сохраняя его абсурдистскую основу. В спектакле появляются детали, которых нет в оригинале: тётки, мечтающие выдать племянницу замуж, превращаются в одну-единственную фигуру, существующую лишь в воображении героини. Её играет Елена Немзер — седое, чернобровое существо в кожаном пальто и массивных ботинках, которое извлекает худую девчонку из убогой ванны и с явным умыслом отправляет в мир. Это уже не просто гротеск — это вторжение архетипа. Тётка становится проводницей в мир живых, своеобразным Хароном, который знает, что девушка идёт на смерть, но не останавливает её. Появляются и видеокамеры на сцене: одна — официальная, придворная, фиксирующая публичную жизнь Короля и Королевы, вторая — для трансляции в соцсети, которой пользуются Принц и его друзья. Молодые люди фиксируют свои приставания к сомнамбулической незнакомке и моментально отправляют видео в блог. Это гениальный ход, который переносит пьесу из условного «королевства» в наше время, где публичность стала новой формой казни. Уничтожение Ивонны происходит не только на физическом уровне (знаменитые костлявые караси, которыми её кормят на обеде), но и на цифровом — её образ тиражируется, высмеивается, превращается в мем, пока сама она медленно исчезает.

И финал — абсолютная апофеоза этой эстетики умолкания. Запредельно высокая дверь, труп в белом платье, распластавшийся на длинном столе в неестественной позе. Смерть здесь не трагична и не пафосна. Это такой же акт повседневного насилия, как и всё, что происходило до этого. Спектакль начинается со сна-кошмара и заканчивается почти что пробуждением, но это пробуждение оказывается страшнее любого сна. Ивонна умирает от того, что поперхнулась рыбой — абсурдная, почти комичная смерть, которая, однако, оставляет после себя гулкую пустоту.

Оглядываясь на этот почти трёхчасовой ритуал уничтожения, я задаю себе вопрос, который, вероятно, должен задать каждый зритель: кого мы на самом деле хороним в финале? Безобидную девушку, которая не вписалась в систему, или ту часть себя, которая способна на сострадание и принятие Другого? Гомбрович писал эту пьесу в 1938 году, когда Европа уже задыхалась от фашизма, а молчунов первыми подозревали в крамоле. Сегодня, в эпоху тотальной говорливости и цифровых слежек, его текст звучит как пророчество. Мы по-прежнему убиваем тишину. Мы по-прежнему уничтожаем тех, кто отказывается говорить на нашем языке. И пока мы будем искать в молчании угрозу, а не возможность услышать себя, «Ивонна, принцесса Бургундская» будет оставаться не просто спектаклем, а предупреждением. Страшным, неудобным и абсолютно современным.

Фото: сайт театра.