«Женитьбы Бальзаминова» в Качаловском театре: когда красота заслоняет смысл»

Как качаловский Бальзаминов торгует мечтой и проигрывает вчистую

Казанский академический русский Большой драматический театр имени В. И. Качалова — институция с почти двухвековой историей, репутацией и определенным набором привычек. Одна из этих привычек — делать красиво. Дорого, добротно, с размахом, с тем самым «качаловским» лоском, который зритель уже научился распознавать за десять метров и который, как правило, означает одно: эстетика здесь будет превалировать над смыслом. Премьера «Женитьбы Бальзаминова» в постановке народного артиста Татарстана Ильи Славутского — спектакль-манифест этой традиции. Или, если говорить без дипломатии, — спектакль-иллюстрация того, как театр, увлеченный собственной красотой, перестает замечать, что именно он показывает.

Славутский, как и положено опытному режиссеру, выбрал для работы, пожалуй, самую легкую и благодарную пьесу Островского. «Женитьба Бальзаминова» — это не «Гроза» с ее гибельным накалом и не «Бесприданница» с ее ледяным цинизмом. Это водевиль, почти фарс, история про незадачливого мечтателя, который хочет жениться на богатой невесте, потому что иначе в этом мире — никак. Сама пьеса словно создана для того, чтобы режиссер мог позволить себе роскошь не думать о сложных материях, а просто радовать зал. Славутский этой возможностью воспользовался сполна. И даже больше.

Режиссер честно признается в интервью: «Женитьбой Бальзаминова» мы хотим дать людям надежду на счастье. Хотим, чтобы люди «получили заряд радости, юмора, замечательного слова смешного Островского». Прекрасное намерение. Театр, который дарит надежду, — это театр, который нужен. Проблема в том, что в качаловской «Женитьбе» надежда оказывается слишком упакованной в целлофан, слишком отполированной, слишком... купленной. Счастье здесь выглядит как товар, который театр выкладывает на прилавок, а зрителю остается только заплатить входной билет и получить свою порцию эндорфинов.

Художник-постановщик Александр Патраков, чья работа над этим спектаклем стала последней в его жизни, выстроил на сцене пространство, которое можно описать одним словом — «лубочное». Мобильная гигантская рамка, облака, яблоневые деревья, корзины с яблоками, деревянный конь в яблоках. Все это выглядит так, будто художник решил проиллюстрировать детскую книжку с картинками из русской сказки, но забыл, что сказки бывают разными — и не все заканчиваются свадьбой. Сценография Патракова безупречно красива. В ней нет ни одного шероховатого места, ни одной детали, которая могла бы заставить зрителя задуматься о чем-то, кроме эстетического удовольствия.

Костюмы Елены Четвертковой продолжают ту же линию. Фраки, пышные юбки, треуголки, папахи — весь этот карнавальный гардероб выглядит так, будто его шили для бала-маскарада в дворянском собрании, а не для замоскворецкой мещанской улицы. Гипертрофированно большие сюртуки мужчин, кринолины, напоминающие портьеры, — все это работает на комический эффект, но комизм этот слишком декоративный. Он не рождается из характеров, он наклеен на актеров вместе с париками и бакенбардами.

И здесь кроется главный парадокс качаловской «Женитьбы». Спектакль, который должен был стать гимном наивности и простодушию, оказывается едва ли не самым искусственным зрелищем сезона. Бальзаминов в исполнении Алексея Захарова — добрый, мечтательный, по-детски наивный — существует в мире, где каждая деталь говорит о театре, а не о жизни. Он мечтает о богатой невесте, но сам выглядит как фигурка из фарфора, которую расставили на полке вместе с другими фигурками. Мир вокруг него не настоящий — он декоративный. И в этом декоративном мире даже мечта превращается в реквизит.

Особого разговора заслуживает хореографическая составляющая спектакля, за которую отвечал Сергей Сентябов. Качаловский театр, судя по всему, исповедует принцип: если актерам нечего сказать, пусть танцуют. Номера с нехитрыми движениями «закрывают» паузы, пока меняется реквизит. Техники сцены то и дело вытаскивают деревянного коня, цыгане-музыканты (они же — те же техники, переодетые в соответствующие костюмы) создают иллюзию народного веселья. В спектакле поют — куплеты с характерным наигрышем в стиле Тарапуньки и Штепселя.

Но вот вопрос: зачем? Зачем эти танцы, эти песни, эти цыгане в черных очках и медведь? Затем, чтобы зритель не заскучал. Затем, чтобы заполнить пространство, которое в противном случае оказалось бы пустым. Затем, чтобы создать ту самую «атмосферу беспричинной радости», которую режиссер считает главной задачей спектакля. Но радость, у которой нет причины, — это либо глупость, либо наркотик. В случае качаловской «Женитьбы» — и то, и другое.

Островский в этой пьесе, как ни странно, совсем не прост. «Женитьба Бальзаминова» — это и точное изображение порядков в его любимом Замоскворечье, и размышление о том, насколько крохотным может быть представление человека о счастье. Бальзаминов хочет жениться на богатой — и в финале получает то, что хотел. Сваха приходит с радостной вестью: богатая купчиха Белотелова согласна. Все заканчивается пляской. Хэппи-энд. Но Островский, в отличие от Славутского, не был бы Островским, если бы не спрятал в этом хэппи-энде горькую усмешку. Бальзаминов получает богатую жену — но что он получает вместо любви? Вместо счастья? Вместо себя настоящего?

Славутский эту усмешку не замечает. Или делает вид, что не замечает. Он говорит о «хэппи-энде» как о чем-то само собой разумеющемся. Он хочет, чтобы зрители «повеселились, порадовались и ушли с хорошим настроением». И они, скорее всего, так и сделают. Потому что спектакль сделан профессионально, актеры играют с полной отдачей, костюмы радуют глаз, декорации впечатляют размахом. Но если зритель уйдет из театра с мыслью «как все хорошо», он уйдет обманутым.

Потому что на самом деле все не хорошо. Бальзаминов — это персонаж трагикомический. Его наивность, его простодушие, его детская вера в то, что богатая женитьба решит все проблемы, — это не милая черта, а симптом. Симптом человека, который не нашел себя в этом мире, который вынужден торговать своей мечтой, потому что иначе не выжить. И когда в финале он получает то, что хотел, мы должны понимать: он получил не счастье. Он получил сделку.

Но в спектакле Славутского этой трагикомической ноты нет. Есть только комедия. Только радость. Только танец. Только красота. И этот выбор — самый важный выбор, который сделал режиссер — превращает «Женитьбу» из пьесы о человеке в спектакль о декорации. О том, как можно красиво упаковать пустоту и выдать ее за праздник.

Качаловский театр имеет свою эстетику. Дорогую, статусную, узнаваемую. И эта эстетика работает как проклятие: она не позволяет режиссерам выйти за ее пределы, попробовать что-то другое, рискнуть. «Женитьба Бальзаминова» — это идеальный качаловский спектакль. В нем есть все, что любят в этом театре: красивые костюмы, условные декорации, музыкальные номера, атмосфера праздника. Но в нем нет того, что должно быть в любом театре, независимо от его эстетики: честности.

Честности по отношению к материалу. Честности по отношению к зрителю. Честности по отношению к себе.

Спектакль «Женитьба Бальзаминова» в Качаловском театре — это образцово-показательное зрелище. Оно сделано по всем правилам, с соблюдением всех пропорций, с идеальной отделкой каждой детали. Но это зрелище, а не спектакль. Это товар, а не искусство. Это — попытка театра продать зрителю надежду, не заплатив за нее цену — цену правды. И в этом смысле «Женитьба Бальзаминова» оказывается зеркалом того самого мира, который она изображает: мира, где счастье покупается, где мечта становится товаром, где человек — это функция, а не личность.

Сам Бальзаминов говорит: «У меня вкусу очень много». В качаловской постановке вкусу действительно много. Может быть, даже слишком много. Вкус заполняет собой все пространство, не оставляя места для чего-то еще — для боли, для сомнения, для настоящей, а не декоративной жизни. И зритель, выходя из зала, чувствует себя немного обворованным. Он получил красивое зрелище. Но он не получил театра.

А ведь театр — это не про красоту. Театр — это про встречу. Про столкновение. Про то, что остается, когда гаснет свет и замолкает музыка. В качаловской «Женитьбе» после финальных поклонов не остается ничего. Только легкое послевкусие хорошо проведенного вечера. И это, пожалуй, самый грустный итог, который можно представить для спектакля, который должен был дарить надежду.

Фото: сайт театра.