К. С. Станиславский «Моя жизнь в искусстве»

«Вы умыли ли вашу душу?» Или почему «Моя жизнь в искусстве» — это не мемуары, а приговор

Друзья мои, коллеги, будущие мучители сцены. Я смотрю на вас и вижу эти горящие глаза, эти блокноты, готовые впитать каждое мое слово. Вы ждете от меня рецептов, формул, «волшебного пенделя», который превратит вас в гениев. Но я сегодня пришел не давать рецептов. Я пришел, чтобы честно предупредить: та книга, которую вы держите в руках — «Моя жизнь в искусстве» — она не про успех. Она про боль. Про ту сладкую, раздирающую изнутри боль, без которой театр превращается в балаган.

Когда мы произносим имя Станиславского, у большинства сразу же включается некий рефлекс — «система», «метод», «школа». Мы превратили его в памятник, в бронзового истукана, с которого удобно сдувать пыль. Но я заклинаю вас: отбросьте эту академическую скуку. Прочитайте «Мою жизнь в искусстве» не как учебник, а как роман-катастрофу. Это исповедь человека, который каждую страницу писал кровью, понимая, что идеального театра не существует, но отказываясь с этим мириться.

Мой бывший учитель, царствие ему небесное, любил говорить: «Театр начинается с вешалки». А я скажу вам так: театр начинается с той минуты, когда ты понимаешь, что «вы оделись и загримировались, но умыли ли вы, одели ли и загримировали ли вы вашу душу?» Вот с этого вопроса, господа, и начинается либо искусство, либо ремесло.

Зерно, которое взрывает систему

Мы привыкли говорить о «системе» Станиславского как о неком своде правил. Но сам он предупреждал нас: «„Система“ Станиславского — не догма, а живое, развивающееся учение» . Более того, я рискну утверждать, что эта книга — самый радикальный антиучебник из всех, что я знаю. Она не дает ответов, она разрывает все шаблоны. Взять хотя бы его знаменитый принцип: «Когда играешь злого, — ищи, где он добрый. Когда играешь старика, — ищи, где он молод» . Вроде бы простая актерская хитрость. А на самом деле — это философский нож, вонзенный в сердце плоскостного мышления. Станиславский заставляет нас искать конфликт не в сюжете, а внутри человека.

И здесь я вступаю в полемику с теми, кто считает его метод слишком психологичным, слишком «нутряным». Помните, что говорил Мейерхольд? Он бунтовал против быта на сцене, он кричал о театре как о площадном действе. И был прав по-своему. Но Мейерхольд ушел в условность, в гротеск, в механику. А Станиславский пошел в ад человеческой души. И знаете, я часто вспоминаю слова Георгия Товстоногова, который говорил, что книга «Моя жизнь в искусстве» потрясает его именно «мужеством и храбростью. Завоевав мировую славу, он написал книгу... в которой тщательно и сурово перечислил и проанализировал все свои ошибки. Ошибки, а не победы» . Кто сейчас так рискнет? Кто из современных режиссеров признается в том, что «метался», чувствуя на душе «холод и окись» от того, что «делал карьеру, которая... не нужна»? Это не просто книга, это публичное самобичевание.

Сверхзадача как удар в солнечное сплетение

Одним из краеугольных камней его учения является понятие «сверхзадачи». Мы знаем это слово, мы пишем его в режиссерских экспликациях. Но чувствуем ли мы его? Станиславский требовал, чтобы мысль спектакля проходила через актера, как электрический ток. Иначе это не театр, а «бренчанье на рояле», как едко заметил бы Анатолий Эфрос .

Я помню, как в 90-е годы мы ставили чеховскую «Чайку». И один молодой актер, блестяще владеющий техникой, никак не мог вытащить финал. Он играл Треплева разбитым, но где-то на подсознании я чувствовал фальшь. И тогда я прочитал ему вслух станиславское: «Если не заживёт тело...» . Дело не в том, чтобы изобразить, а в том, чтобы прожить. Как говорил Михаил Чехов, «тело его, его голос и мимика, слово его, все это в целом — его инструмент» . Но этот инструмент должен звучать в унисон с душой. Иначе мы получаем не искусство, а «хаос», в котором, по словам Станиславского, не может быть искусства, ибо «Искусство – порядок, стройность» . Это стройность не внешняя, а внутренняя — гармония замысла и воплощения.

Проклятые вопросы: ремесло или священнодействие?

Сегодня театр переживает кризис текста и веры. Мы увлеклись формой, видеорядом, спецэффектами. Мы забыли, что театр, по меткому замечанию Питера Брука, начинается с того, что «человек проходит через пустое пространство, а кто-то на него смотрит». И в этой простоте — дьявольская сложность. Брук прав, когда говорит, что театр не способен никого ничему научить, но он может «на какое-то мгновение сделать жизнь зрителя лучше. Сдвинуть ее хотя бы на миллиметр».

И вот тут я хочу задать вам, моим студентам, главный вопрос этой лекции. Если мы, как режиссеры и актеры, не сдвигаем этот миллиметр, если мы не заставляем зрителя страдать и радоваться вместе с нами, то зачем мы вообще выходим на сцену? Ради денег? Ради славы? Станиславский проклял бы нас за это. Он учил, что в театре нет места мелкой пыли и грязи жизни . Но как часто мы тащим эту грязь за кулисы?

Вспомните еще одну цитату. Я часто возвращаюсь к ней в минуты творческого отчаяния. Станиславский писал: «Реализм кончается там, где начинается сверхсознание». Это ключ. Мы можем досконально выстроить мизансцены, можем просчитать каждое движение. Но если за этим не стоит нечто иррациональное, божественное, безумное — это мертвечина. Товстоногов называл театр «добровольной диктатурой». И в этой диктатуре режиссер — не тиран, а первый раб. Раб своего замысла, своей сверхзадачи.

Анатолий Эфрос, которого я боготворю за его интеллигентность и боль, утверждал: «Лицо театра не в однообразии почерка, а в непохожести одного спектакля на другой». Но как добиться этой непохожести, если мы не умеем слышать голос автора? Станиславский подарил нам метод физических действий, но он же предупреждал: «Правда же на сцене — то, чему искренно верят артист, художник, зритель». Если вы не верите в то, что делаете, зритель почувствует это мгновенно. Театр — это не обман, это правда в квадрате.

_______________________________________________________________________________________________

Я мог бы говорить о «Моей жизни в искусстве» часами. Мы могли бы разбирать каждую главу, спорить о методе, о «зерне образа», о «предлагаемых обстоятельствах». Но я хочу, чтобы вы вынесли из этой лекции не цитаты, а чувство. Чувство того, что театр — это вечное горение. Это готовность сгореть дотла ради одного единственного верного жеста, одного взгляда в зрительный зал, когда там, в темноте, кто-то заплачет или засмеется вместе с вами.

Если после прочтения этой книги вы не почувствуете страха перед сценой, если вы не усомнитесь в своем таланте — вы ничего не поняли. «Моя жизнь в искусстве» — это не путеводитель. Это вызов. Это приглашение встать на край пропасти и посмотреть вниз. Осмелитесь ли вы? Или предпочтете безопасное ремесло, где все ясно и предсказуемо?

Выбор за вами. А я, старый профессор, пойду готовиться к завтрашней репетиции. Потому что, как говорил один мой знакомый режиссер, «в театре служат, как в армии». И дезертиров здесь не любят. Выходите на сцену и ищите — где в вашем герое прячется добро, а где — зло. И помните: «Самый страшный враг прогресса — предрассудок». Не дайте ему задушить вашу душу. Творите, ошибайтесь, падайте и вставайте. Но живите на сцене. Только так.