Театры России | Рецензии

В Красноярске поставили Гольдони. Казалось бы, ряженая комедия с обязательным хэппи-эндом. Но режиссёр Олег Рыбкин превращает итальянскую рыбацкую ссору в зеркало для зрителя, который узнаёт в сплетнях кьоджинских кумушек собственные ленты соцсетей. Сценография Никиты Сазонова и костюмы Фагили Сельской не стилизуют Венецию — они обнажают механику вражды. Здесь не смеются над глупостью — здесь вслушиваются в тишину после того, как стихли последние оскорбления.

Гоголевская «Женитьба» в Красноярском драмтеатре — не комедия положений, а вязкий триллер о страхе перед порогом. Режиссёр Владимир Золотарь превращает сватовство в абсурдистский квест, где женихи с пингвинами и гигантскими фраками мечутся по сцене, а бегство Подколесина оборачивается не фарсом, а экзистенциальным коллапсом. Здесь не смеются — здесь замирают, узнавая в гоголевских чудаках самих себя. Спектакль о том, что за двести лет ничего не изменилось: мы всё так же не готовы шагнуть в новое.

Камерная сцена «Пушка+» Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина встречает зрителя почти вплотную к актёрам. Режиссёр Олег Рыбкин не пересказывает Куприна — он исследует природу чувства, которое принято называть «идеальным». Здесь нет ни одного лишнего жеста, но каждый взгляд — улика. Спектакль длится час десять, но эта тишина между слов остаётся с вами надолго. Вопрос не в том, способен ли Желтков на такую любовь. Вопрос в том, готовы ли мы её принять.

Герой красноярской «Сказки» отправляется в путь за иглой для проигрывателя — и находит лабиринт из цоевских образов, где панельные стены дышат, электрички никуда не приходят, а рок-н-ролл оказывается единственным работающим инструментом пересборки себя. Режиссёр Юрий Квятковский превращает быт в ритуал, а меланхолию — в конструкцию. Спектакль не дарит надежду — он требует смелости.

Спектакль «Обломов» в Красноярском драматическом театре имени Пушкина — это не иллюстрация к школьному роману, а жестокая притча о современной апатии. Режиссёр Полина Кардымон дробит героя на две ипостаси, помещает его в пространство, где диван соседствует с холодильником, а время застывает в ожидании. Это спектакль-разрыв: между «лежать» и «жить», между Ильёй-мудрецом и Обломовым-обывателем. И в этом разрыве — главная боль постановки.