Когда французский лёгкий жанр встречается с петербургской основательностью
Акимовский театр взял Соважона не впервые — французская комедия положений здесь всегда была в чести, от Лабиша до Фейдо. Но «Чао» — текст особый: написанный в эпоху хиппи и рока, он сегодня читается почти как исторический документ. Режиссёр Сергей Романюк не переносит действие, оставляет современность — и это первое концептуальное решение, которое стоит обсудить. Пьеса о том, как молодые говорят «чао» вместо «здравствуйте» и «прощайте», сегодня рискует превратиться в каталог устаревших жестов. Романюк, кажется, это понимает: его спектакль — не о бунте, а о том, что бунтовать больше некому. Перед нами не конфликт поколений, а его имитация, и в этой имитации — главный интерес и главная проблема постановки.
Романюк читает Соважона иронично, но ирония не становится разрушительной. Молодёжная поп-группа, вылетающая на сцену с барабанами и криками о вибрациях предметов, — это не сатира на «новых», а скорее тёплый кивок в их сторону. Мизансцена первого выхода Венсана и его компании выстроена так, что зал смеётся не над ними, а вместе с ними. Но дальше режиссёр словно теряет цель: сцены сменяются с механической регулярностью, и к середине второго акта становится ясно, что концепция не идёт дальше «молодые — свободные, старые — за деньги».
Купюр минимум, вставок почти нет — текст звучит почти буквально. Это не плохо: Соважон умеет держать интригу. Плохо другое: режиссёр не решается на риск. Жанр комедии положений требует точного темпа и безошибочного ритма, а здесь темпоритм местами сбивается на «добросовестную иллюстрацию». Есть сцены, где Романюк вдруг оживает: эпизод, в котором госпожа Мартине заявляет, что готова учить «марсианский», чтобы услышать сына, — это уже не комедия положений, а комедия характеров, и именно там спектакль дышит.
Сергей Кузнецов играет Жерома Куфиселя с той степенью обаятельной жёсткости, которая делает его почти симпатичным. Его мизансцена с бокалом в руке, когда он произносит монолог о том, что нынешнее поколение не понять, — одна из немногих, где зал замирает. Кузнецов не давит, не переигрывает, но именно он держит сцену, когда текст провисает.
Наталья Андреева — госпожа Мартине — работает в другой тональности. Её героиня не борется, а слушает. В сцене, где она отвечает Куфиселю про марсианский язык, Андреева делает паузу — короткую, но достаточную, чтобы зал понял: это не реплика, это позиция. И зал понимает.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Андрей Толшин в роли Антуана Мартине существует почти «по инерции»: его персонаж — функция, а не характер, и актёр это чувствует. Данила Иванов (Венсан) играет протест, но протест без адресата: его герой кричит, стучит, кувыркается, но к финалу становится ясно, что кричать ему не о чем. Анна Гречишкина (Софи) и Виктория Криулина (Минушон) работают в ансамбле, но их линии не прописаны достаточно, чтобы стать самостоятельными. Первый план — за Кузнецовым и Андреевой; остальные — на подхвате.
Андрей Климов предлагает минимальные декорации: почти пустая сцена, несколько предметов, которые меняются от картины к картине. Это не бедность, а решение — условность, которая должна работать на текст. Но работает она не всегда: пустота не заполняется смыслом, и к третьей сцене становится ясно, что пространство не говорит ничего, кроме того, что оно пустое.
Свет Дениса Солнцева — другое дело. Художник по свету с «Золотой маской» за плечами (и с новой системой освещения, которую театр получил как раз к сезону) строит световую драматургию там, где режиссура её не предлагает. В сцене с барабанами свет резко меняет температуру: холодный синий сменяется тёплым жёлтым, и это единственный момент, когда пространство действительно становится частью смысла. Костюмы современные, без эпохи — и это правильное решение: перенос в «сегодня» должен быть последовательным.
Музыка Анатолия Гонье — иллюстрация, а не смысл. Она не мешает, но и не запоминается.
Первый акт идёт плотно: сцены следуют одна за другой, зал ловит реплики, смех в эпизоде с письмом — живой. Второй акт провисает. К середине зал перестаёт ловить реплики, и смех в сцене с признанием Софи повисает. Массовые сцены выстроены аккуратно, но в них нет внутреннего напряжения: персонажи двигаются «по расписанию», а не потому, что не могут иначе.
Соважон писал «Чао» в 60-е — и тогда конфликт поколений был реальным. Сегодня он выглядит почти музейным: молодые герои бунтуют не против власти, а против «предопределённого пути», и этот бунт слишком легко превращается в стилизацию. Романюк не актуализирует текст — и это честно. Но честность не всегда достаточна: спектакль не отвечает на вопрос, почему эту пьесу стоит играть сейчас. Ответ, кажется, есть — в фигуре госпожи Мартине, которая готова учить «марсианский». Это не о поколениях, это о готовности слышать. И если бы режиссёр выстроил спектакль вокруг этой линии, «Чао» мог бы стать точнее.
«Чао» — рабочая версия, а не событие. Театр Акимова получил крепкий репертуарный спектакль с двумя сильными актёрскими работами, но без режиссёрского высказывания. Идти стоит тем, кто ценит французскую комедию положений и хочет увидеть Кузнецова и Андрееву в ролях, где они не переигрывают. Тем, кто ждёт разговора о конфликте поколений, — стоит подождать следующей премьеры.
