Севильский цирк, или Тщетная попытка воскресить Миронова
Занавес еще не поднят, а по залу уже пробегает тот особый электрический ток, который бывает только на премьерах в старых театрах. Театр Сатиры — это ведь не просто здание на Триумфальной площади, это мавзолей великих теней. Тени Андрея Миронова и Александра Ширвиндта здесь не просто витают в воздухе — они живут в каждом заломе кулис, и именно им, двум легендарным Фигаро и Графу, адресован этот спектакль. Премьеру назначили на день рождения Валентина Плучека, и это вывешивание флагов памяти сразу задает невероятно высокую планку. Но заявленная эпитафия оборачивается скорее фарсом. Трагикомедией, как определил жанр сам режиссер Александр Марин.
В зале нарастает напряжение, когда гаснет свет, и мы видим, как режиссер Александр Марин (он же художник, он же переводчик) выстраивает на сцене свои декорации: монументальная стена дома Бартоло с крохотными окошками под потолком, откуда Розина, которую играет Мария Козакова, кидает записочки вниз . В этом мире, где кирпичная кладка мешается с португальскими изразцами азулежу, уже заложен раздрай. Первое, что цепляет слух и глаз, — это вопиющий конфликт эпох, превращенный в главный визуальный и смысловой нерв постановки. Это уже не «Тщетная предосторожность», а «Тщетная попытка стилизации».
Марин переводит Бомарше сам, и этот перевод — смесь «незыблемой классики» с «современным сленгом». И это работает как заноза. Граф Альмавива (Антон Буглак) в камзоле, но говорит, как школьник на перемене, а Фигаро (Артем Минин) — центральный персонаж — в кедах и джинсах. Он выглядит как типичный представитель творческой молодежи, «фрилансер, путешественник во времени». Поначалу это кажется дерзким режиссерским ходом, но быстро перерастает в эстетический дискомфорт. Когда высокопарные монологи сменяются разговорной речью, а артисты, не справляясь с перепадами, берут в руки микрофоны, чтобы спеть зонги под музыку Дмитрия Марина, ощущение целостности спектакля рассыпается в прах. Зал, ожидая услышать александрийский стих, слышит иногда примитивный юмор.
Взять, к примеру, знаменитую серенаду. У Россини она — гимн страсти. Здесь же граф Альмавива поет под «современный аккомпанемент», превращая классическую любовную арию в выступление в караоке-клубе. Конечно, это попытка уйти от оперных штампов, но возникает вопрос: зачем уходить, если пришел в драматический театр? Марин стремился «противопоставить спектакль опере Россини», но в итоге проиграл обоим фронтам. Его спектакль не дотягивает до изящной иронии Бомарше и уступает в напоре итальянскому гению.
Если текст вызывает раздражение у «старожилов» зала, которые помнят «Женитьбу Фигаро» в постановке 1969 года, то сценическое действие пытается эту боль притупить. Но проблема в том, что актеры, по сути, заложники режиссерского замысла. Артем Минин, вынужденный играть Фигаро как современного парня, лишен той хитрой, циничной и обаятельной ловкости, которой обладал его предшественник Миронов. Он мечется по сцене, его «предприимчивость и находчивость» декларируется, но не проживается. Ирония судьбы — по воле режиссера Фигаро в финале гибнет, сраженный пулей доктора Бартоло . Это решение Марина превращает комедию в трагедию, и здесь кроется самый странный парадокс. Возможно, это дань той трагической судьбе спектакля «Безумный день», который оборвался со смертью Миронова, но читается этот финал как отчаянный жест режиссера, который не знает, как еще поставить точку в спектакле, где комическое не сработало.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Андрей Барило в роли Бартоло и Михаил Владимиров в роли Дона Базилио — опытные мастера, и их игра, возможно, единственное, что держит этот театральный корабль на плаву. В их голосах слышен театр, в котором «зал вздрагивает на паузах», как пишут в своих заметках зрители. Но даже они не могут перетянуть одеяло на себя, когда вокруг них ломаются и эпохи, и стили. Антон Буглак пытается создать образ влюбленного графа, но его реплики, по отзывам тех, кто был в зале, «полностью не соответствуют занимаемому положению».
В итоге, зритель покидает зал в состоянии когнитивного диссонанса. Кто-то восторженно хвалит «отличную игру», но большинство, судя по реакции в фойе, испытывает «недоумение». Публика пришла за праздником, за легким юмором и интригой, а получила тяжеловесный конструкт о том, как современный режиссер пытается «учить жизни» классического героя. И это не «искрометная» постановка, а скорее интеллектуальный мазохизм. Спектакль «смотрится легко» лишь теми, кто готов принять любую игру, но для ценителей текста и подтекста это зрелище становится испытанием.
Возможно, главный провал этой премьеры — в ее излишней серьезности и попытке соединить несоединимое. Режиссерская воля подавила авторский текст, а современные реалии (кеды, микрофоны, сленг) не обогатили, а дискредитировали Бомарше. Это не оммаж и не мостик в будущее — это отчаянный крик «Спасите наши души» в театральном пространстве, где сегодня почему-то принято стесняться красоты и изящества. И остается лишь гадать, что заставило Александра Марина пойти по пути наименьшего сопротивления, превратив «Севильского цирюльника» в комедию положений, где смешон не текст, а сам факт этого сценического недоразумения.
