Детский взгляд, взрослая неловкость и одна роль, которая собирает вечер
Первое, что стоит проговорить, не откладывая: спектакль на Малой сцене театра «Эрмитаж» называется пушкинской строкой, но Пушкина в нём нет. Это не «Евгений Онегин» в современной трактовке и не театральная фантазия на тему классического романа. Перед нами инсценировка автобиографического рассказа Фазиля Искандера — воспоминания о довоенной Абхазии конца 1930-х, о мальчике Чике и его семье, в которой есть человек, вызывающий у соседских детей зависть и недоумение: сумасшедший дядя. Название работает как приманка и как обманка одновременно — и в этом есть режиссёрский жест, который хочется разобрать отдельно.
Почему театр берёт хрестоматийную строку для рассказа, не имеющего к «Онегину» прямого отношения? Пушкинская цитата здесь — не ключ к содержанию, а способ обозначить масштаб: речь пойдёт о том же, о чём предупреждал Пушкин, — о «странных» родственниках, о неловкости и любви, которую трудно выразить словами. Только вместо дворянской усадьбы — абхазский двор, вместо светской хандры — детская жестокость и детское же сострадание. Постановка Ирины Богдановой идёт в рамках проекта «Театр Михаила Левитина глазами его учеников», где артисты «Эрмитажа» пробуют силы в режиссуре. И это объясняет камерный, почти этюдный характер работы.
Ирина Богданова не пытается пересобрать Искандера в жёсткую сценическую конструкцию. Её решение — повествовательный театр, где рассказчик (Александр Овсянкин) существует одновременно как взрослый. Чик и как ребёнок, а сцены детства разыгрываются вокруг него. Это не эпический размах и не психологическая драма; скорее серия эпизодов, скреплённых голосом и присутствием главного героя.
Режиссёрская концепция читается в отказе от резкой театральной условности: нет ни саркастического остранения, ни нарочитой иронии над материалом. Богданова играет на другом — на доверии к тексту и к актёру. Комедийные эпизоды (спортсменка и рыбак в исполнении Пелагеи Растопчиной и Максима Вовы, сменяющих несколько образов подряд) не превращаются в клоунаду, а «сумасшествие» дяди Коли не становится объектом насмешки. В этом смысле спектакль последователен: он не выстраивает дистанцию между зрителем и персонажем, а, наоборот, сокращает её до минимума. Другой вопрос — насколько такая стратегия даёт материал для театра, а не для иллюстрации прозы.
Ансамбль здесь работает на равных, но центр вечера — Константин Тумилович в роли дяди Коли. Это роль, которую легко было бы сыграть «на фактуре»: внешняя чудаковатость, странные движения, невнятная речь. Тумилович выбирает иную оптику — он играет не «больного», а человека, у которого отсутствует привычная нам логика, но присутствует своя, нечитаемая для окружающих. В сцене, когда дядя уходит в зрительный зал и бежит между рядами, публика на премьере, по свидетельству очевидцев, не смеялась, а напряглась: к ним шёл не актёр, а «больной человек». Эта реакция — лучшее доказательство того, что актёр существует в роли без зазора.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Александр Овсянкин держит конструкцию спектакля без видимого усилия, но его задача — не перетягивать внимание, а быть тем самым «руслом», по которому движется действие. Там, где взрослый рассказчик и ребёнок сливаются в одной точке, роль обретает объём; там, где Овсянкин существует «по инерции» повествования, сцена начинает напоминать добросовестное чтение вслух. Татьяна Шабельникова в роли бабушки играет почти без слов — и её молчание действительно говорит больше, чем иные реплики. Виктория Закария (рыжеволосая Тамара) и Александра Фроленкова (тётя Чика) добавляют необходимую краску, но их персонажи пока не выходят за пределы обаятельных эпизодов.
Сценография Марии Глянц лаконична до аскезы: стена в центре, разграничивающая пространство, и дерево в левом углу, чьи ветви простираются над залом. Это не «декорация Абхазии», а скорее рамка, внутри которой свет делает основную работу. Художники по свету Алексей Папков и Любовь Надточий выстраивают тёплую, сепийную гамму — не буквальное «солнце», а свет воспоминания, в котором даже комические эпизоды приобретают оттенок грусти. Костюмы не подчёркивают эпоху нарочито, но и не вступают с ней в игру: они существуют как часть той же тёплой, чуть выцветшей картинки. Музыкальное решение, судя по описаниям, не претендует на самостоятельную драматургию — она поддерживает настроение, не споря с текстом.
Спектакль идёт около часа — и это его преимущество и его ограничение. Преимущество — в плотности: за короткое время успевает пройти несколько эпизодов, каждый из которых оставляет след. Ограничение — в том, что темпоритм не всегда меняется там, где смена нужна. Массовые сцены (двор, соседи, родня) выстроены живо, но к финалу повествование идёт ровно, «по расписанию», и щемящая нота возникает скорее из контраста с предыдущей комедией, чем из внутреннего нарастания. Финал не собирает разрозненные линии в одну точку — он оставляет их рядом, как фотографии на столе.
Сегодня рассказ Искандера о «сумасшедшем» родственнике читается иначе, чем тридцать лет назад. В нём нет ни жалости, ни дидактики — есть опыт детского взгляда, который принимает человека целиком, не деля на «нормального» и «больного». Спектакль не форсирует актуальность: он не превращает дядю Колю в метафору инакости и не проговаривает тему «принятия» вслух. Но именно поэтому она и проступает — через реакцию зала, через паузы, через то, как актёры смотрят на Тумиловича. Пушкинская строка в названии оказывается не ключом, а вопросом: готовы ли мы так же, как дети, смотреть на тех, кто устроен иначе, без страха и снисхождения?
«Мой дядя самых честных правил» — спектакль, который не претендует на статус события сезона и не пытается быть «высказыванием о классике». Он существует в другой категории: камерная работа, где главным событием становится не режиссёрская концепция, а актёрская тишина. Тумилович делает то, что редко удаётся на малой сцене: он не играет «странность», он создаёт присутствие, рядом с которым остальные персонажи вынуждены быть внимательнее, чем обычно. Если идти на этот спектакль за Пушкиным — можно разочароваться. Если идти за Искандером — можно найти больше, чем ожидал. Но, пожалуй, самый точный адресат — тот, кто готов провести час в комнате, где никто не повышает голос, но каждый взгляд имеет вес. Вопрос лишь в том, захочет ли театр в следующий раз довериться этой тишине без пушкинской вывески — или название так и останется самым громким элементом постановки.
