Спектакль-посвящение, который начинается в фойе и заканчивается в зале
Театр, открывшийся в блокадном Ленинграде 18 октября 1942 года, возвращается к военной теме не впервые — достаточно вспомнить «Новоселье в старом доме» 1983-го или «Я вернулся в мой город…» 2018-го. Но «Многоголосье» предлагает не очередную хронику, а способ слышания: голоса артистов, дневников и сводок должны зазвучать не поочерёдно, а одновременно. Память держится не на сюжете, а на тембре. Проверить её спектаклю предстоит на глазах зала.
Первое, что делает постановка, — отказывается начинать в зале. Зрителей собирают в фойе, где звучат «Тёмная ночь», «Лунная рапсодия», песня Анюты из «Весёлых ребят». Музыканты играют без тени музейности, и это работает: довоенный вечер ощущается не реконструкцией, а паузой перед выдохом. Но стоит занавесу отделить фойе от сцены, как интонация меняется — резко, почти без подготовки. В этом переходе — главное режиссёрское высказывание Родиона Приходько и Егора Бакулина: война здесь не начинается с объявления, она начинается с того, что привычный звук обрывается.
Дальше спектакль движется по календарю — от 22 июня 1941-го к осени 44-го. Хронология выстроена строго, и в этом есть своя честность: у войны был порядок дней, который не отменялся даже тогда, когда рушился порядок жизни. Но календарь становится и ловушкой: некоторые эпизоды ощущаются как иллюстрация к произнесённой сводке. Сцена, где Сталин и Молотов обсуждают начало войны, не набирает силы — фигура вождя возникает пунктиром и не получает ни объёма, ни остранения. Зато эпизод прощания лётчика с женой держит другое напряжение: в нём нет пафоса, есть только неловкость людей, которые не умеют прощаться навсегда. Именно здесь документальная основа перестаёт быть грузом и становится опорой.
В «Многоголосье» занята значительная часть труппы, и это не формальность — это способ существования материала. Народные артисты Тамара Абросимова и Георгий Корольчук появляются не как «звёзды первого плана», а как голоса, которые знают цену паузе. Абросимова существует в спектакле с той мерой сдержанности, когда жест весит больше реплики: её героиня не играет память, а будто проверяет её на прочность. Корольчук приносит на сцену иную краску — в его интонации слышится опыт, который не нужно объяснять словами.
Молодые артисты — Елена Андреева, Инна Анциферова, Мария Когутницкая, Кристина Кузьмина — подхватывают эту эстафету не всегда ровно. В массовых сценах ансамбль собран, но в отдельных эпизодах молодые исполнители существуют «по инерции»: роль пока не нашла внутренней опоры, и тогда текст звучит поверх действия. Это не приговор, а точка роста: в спектакле, где память передаётся из рук в руки, именно молодые голоса должны были бы звучать наиболее рискованно — иначе многоголосие превращается в согласный хор.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Художник Анна Курочкина и художник по свету Константин Бинкин строят пространство не как декорацию эпохи, а как систему границ. Занавес здесь — не просто театральный механизм, а порог: он отделяет довоенное фойе от военного зала, и обратно пути нет. Свет работает дискретно: он не заливает сцену, а выхватывает лица и предметы, оставляя остальное в темноте. В эпизоде с Таллинским переходом именно свет создаёт ощущение воды и тесноты, не прибегая к буквальным конструкциям.
Костюм не становится характером — и это осознанный выбор. Одежда здесь скорее знак принадлежности времени, чем психологическая деталь: шинель, платье, пальто не «играют», они обозначают. Такая условность могла бы обеднить сцену, но в мозаичной структуре она удерживает зрителя от слишком буквального сопереживания каждому эпизоду. Музыка, напротив, берёт на себя больше, чем иллюстрацию: песни военных лет вплетены в действие не как номера, а как способ переживания времени — и в этом смысле спектакль продолжает линию «Я вернулся в мой город…».
Темпоритм «Многоголосья» построен на чередовании тяжёлых и светлых фрагментов: за сценой потерь следует юмор, за сводкой — песня. В лучшие моменты этот ритм работает как дыхание: зритель не успевает привыкнуть ни к отчаянию, ни к облегчению. Но к середине второго часа мозаика начинает рассыпаться: эпизоды, которые должны были бы цепляться друг за друга, существуют порознь. Сцена с письмом, где текст ложится на музыку, не собирает зал — смех в этом месте повисает, потому что интонация предыдущего фрагмента ещё не отпустила.
Массовые сцены выстроены дисциплинированно, но дисциплина иногда оборачивается «расписанием»: актёры точно знают, куда идти и когда говорить, но внутреннее сопротивление материала не всегда возникает. Там, где спектаклю не хватает сопротивления, он теряет напряжение — и это заметнее всего в финале, который должен был бы собрать разрозненные линии в один удар, но вместо этого аккуратно закрывает каждую по отдельности.
«Многоголосье» не пытается актуализировать войну через прямые параллели — и в этом его сила. Спектакль говорит о памяти как о навыке: умении слышать чужой голос раньше, чем свой. Для театра, чья история началась в блокаду, это не абстрактная тема, а способ проверить собственную родословную. И там, где постановка доверяет документу, а не иллюстрирует его, она находит точную интонацию — не громкую, но устойчивую.
«Многоголосье» — событие репертуара, но не безупречное. Это рабочая версия памяти, в которой есть несколько эпизодов высокой точности и несколько зон, где мозаика пока не схватилась. Идти стоит тем, кто ценит документальный театр и готов слышать не только слова, но и паузы между ними. Тем, кто ждёт от спектакля о войне непрерывного эмоционального удара, постановка может показаться сдержанной — но именно эта сдержанность и оказывается её главным аргументом.
