Борис Евгеньевич Захава

Мастер, который построил храм из подручных средств

Борис Евгеньевич Захава. Для вас, студенты, это имя — как вывеска на фасаде института: солидная, бронзовая, официальная. Для меня же, прожившего за кулисами три десятилетия, это имя — диагноз. Диагноз всей нашей театральной системы, её величия и её главной беды. Потому что Захава — это человек, который, по сути, сделал невозможное: он перевел театр с языка божественного вдохновения на язык школьного учебника. И вопрос не в том, хорошо это или плохо. Вопрос в цене, которую мы заплатили за эту грамматику.

Давайте сразу договоримся. Захава — это не просто «советский режиссёр и педагог, народный артист СССР». Это систематизатор. Когда Вахтангов умер в 1922 году, он оставил после себя не школу в академическом смысле, а несколько ярких искр, несколько озарений, несколько спектаклей-вспышек, главной из которых была «Принцесса Турандот». Искусство Вахтангова было парадоксальным, иррациональным, почти хулиганским. Он мог сказать студенту: «С переживаний нельзя начинать. Переживания нельзя играть. Они придут потом сами». Попробуйте-ка это записать в конспект! А Захава записал. Он взял этот «фантастический реализм», эту интуитивную магию и разложил её по полочкам.

И здесь кроется первый и самый главный конфликт нашей сегодняшней встречи.

Театр как проект: инженерия души

Когда я слышу, как молодые режиссёры говорят о «системе Станиславского» как о чём-то застывшем, мне хочется схватить их за лацканы пиджаков и встряхнуть. Система — это не догма, это метод. Но Захава, будучи учеником Вахтангова и страстным последователем Станиславского, превратил метод в доктрину. И в этом его величие и его трагедия. Начав свою педагогическую деятельность ещё в 1917 году в студии Вахтангова, а с 1925 года возглавив ту самую школу, которая теперь носит имя Щукина, он создал не просто училище. Он создал конвейер по производству актёров, способных выжить в любых исторических бурях. Это была школа выживания.

Я помню, как на одном из семинаров мы спорили до хрипоты о его книге «Мастерство актера и режиссера». Один мой коллега, блестящий, но циничный критик, сказал: «Это инструкция по сборке робота». И я с ним почти согласился. Почти. Потому что, если вчитаться, там нет сухости. Там есть страсть, переплавленная в дисциплину. Захава утверждал: «Высокое мастерство может родиться и вырасти только на почве высоких идей». Обратите внимание: он не говорит о технике. Он говорит об идее, о мировоззрении. Он, как настоящий вахтанговец, понимал, что форма без содержания — это мертвечина. Но он пошёл дальше: он начал требовать от актёра не просто идеи, а осознанной идеи.

Актёр как солдат, режиссёр как генерал

В этом смысле Захава был абсолютным реалистом. Он видел театр не как салонное развлечение, а как трибуну. Как место, где формируется личность. И его требования к будущему артисту были подчас жёстче, чем у Станиславского. Константин Сергеевич любил повторять: «Люби искусство в себе, а не себя в искусстве». Захава же требовал, чтобы любовь к искусству была подкреплена ежедневным, каторжным трудом. Не вдохновением единым, нет.

В его понимании, «действие — это волевой акт человеческого поведения, направленный к определенной цели». И в этом определении, казалось бы, сухом и академичном, скрыта разгадка всей его педагогики. Он учил актёра не изображать чувство, а совершать поступок. Он считал действие тем самым капканом, которым можно поймать неуловимое чувство. Согласитесь, это гениально в своей простоте. Не нужно выжимать из себя слезу. Нужно просто захотеть спасти мир, открыть дверь или убить дракона — и слеза придёт сама, как физиологическая реакция на ваше действие.

Почему мы до сих пор учимся у Захавы?

Потому что он дал нам язык. Без языка мы немы. Без его структуры, его анализа роли, его понимания «зерна» образа, мы бы до сих пор тыкались пальцем в небо, надеясь на «божий дар». Захава систематизировал то, что до него существовало как набор мистических советов. Он сделал педагогику ремеслом.

Но здесь я должен сказать вам то, что не написано в учебниках. У этой монументальности есть обратная сторона. Страшная обратная сторона. Вырастив плеяду блистательных актёров, создав школу, которая задавала тон на десятилетия, Захава… убил спонтанность. Превратив вахтанговский «праздник» в дисциплину, он вытравил из театра ту самую опасную, цыганскую, непредсказуемую свободу, которую так любил его учитель. Вахтангов говорил: «Нет праздника — нет спектакля». А Захава, по сути, сказал: «Нет плана — нет спектакля».

И это не просто критика. Это боль. Это боль всей второй половины XX века, когда наши театры превратились в хорошо отлаженные механизмы, в которых каждый винтик знал своё место, но из которых ушло чудо. И в этом, пожалуй, главный парадокс личности Захавы. Человек, всю жизнь боровшийся с «формализмом» и «натурализмом», сам, сам того не желая, создал базу для самого страшного формализма — формализма бездушного исполнения.

Спор с мастером или разговор на равных

И всё же я преклоняюсь перед ним. Каждый раз, выходя к вам, студентам, я благодарю его за ту азбуку, которую он подарил нам. Я спорю с ним, я проклинаю его систему, когда вижу на сцене «правильных», но мёртвых актёров. Но я возвращаюсь к его книгам снова и снова. Потому что он был честен. Он требовал от актёра не просто техники. Он требовал веры. Сценической веры, которая является следствием убеждённости в правильности того, что ты делаешь.

Захава, будучи режиссёром, утверждал, что цель режиссёра — создание художественной системы спектакля. И он сам был такой системой. Системой, которая позволила театру выжить в эпоху идеологического прессинга, сохранить лицо и передать огонь дальше. В 50-е годы, когда шла борьба с формализмом, именно его ортодоксальность спасла Вахтанговскую школу от разгрома. Он умел договариваться с властью, не предавая при этом искусства. Это талант, который даётся немногим.

Поэтому, когда вы в следующий раз войдёте в стены Щукинского училища, помните: вы идёте по бетонному полу, залитому Захавой. Это крепкий, надёжный фундамент. Но не бойтесь нарушить его геометрию. Не бойтесь, выходя за этот фундамент, танцевать, кричать, ошибаться и взрывать зал своей непредсказуемостью. Потому что только так, в споре с системой и через принятие её, рождается настоящее искусство.

Борис Захава дал нам каркас. Наша задача — вдохнуть в него душу. И если мы сможем совместить его жёсткую конструкцию с вахтанговским праздником — мы спасём театр. Вопрос только в одном: сможем ли?