Захава Борис Евгеньевич — советский театральный режиссёр, актёр, педагог, теоретик театра, народный артист СССР, доктор искусствоведения, ректор Театрального училища имени Б. В. Щукина. Определение верное. И абсолютно беспомощное. Потому что за этим перечнем регалий скрывается фигура, в которой сходятся, как в фокусе, главные боли русской театральной школы двадцатого века: как сохранить живое, не превратив его в мёртвое? Как передать метод, не превратив его в догму? Как оставаться учеником, став учителем для тысяч?
Захава прожил семьдесят лет — с 1896 по 1976 год — и из них более пятидесяти отдал Театральному училищу имени Щукина, которое возглавил в 1925-м, через три года после смерти своего учителя. Здесь вспоминается парадокс, который не раз приходилось наблюдать в театральной педагогике: чем вернее хранитель, тем неизбежнее он становится реформатором. Потому что верность — это не застывание, а непрерывное усилие. Захава, которого ученики называли «абсолютным авторитетом» и «Педагогом № 1», был не архивариусом вахтанговской системы, а её живым нервом.
Стержень лекции: между Вахтанговым и Станиславским
Всякий раз, когда речь заходит о Захаве, возникает соблазн свести разговор к простой формуле: ученик, сохранивший школу. Формула удобная. И лживая. Потому что на самом деле Захава всю жизнь решал неразрешимую задачу — он пытался совместить две системы, которые сам Вахтангов соединял в себе, но которые в чистом виде плохо совместимы. Система Станиславского требовала правды переживания, внутреннего оправдания, «жизни человеческого духа». Вахтанговская школа — праздника, театральности, игры. Захава оказался между ними.
От Мансуровской студии до Щукинского училища: как рождался хранитель
В 1913 году, будучи студентом Московского коммерческого института, юный Борис Захава записался в драматическую студию Евгения Вахтангова — ту самую Мансуровскую студию, названную по переулку, где она располагалась. Он был участником знаменитого провального спектакля «Усадьба Ланиных» в марте 1914 года, с которого, как принято говорить, началась настоящая история вахтанговской студии. Здесь стоит сделать остановку. Почему провал стал началом? Потому что именно после этого спектакля Вахтангов понял: его путь — не копирование Художественного театра, а поиск собственного языка. И Захава оказался в самом эпицентре этого поиска.
Он учился непосредственно у Вахтангова, присутствовал на его первой лекции по системе Станиславского 23 октября 1914 года, играл в студийных постановках. А потом случилось то, что определило всё: Вахтангов умер в 1922 году, и Захава вместе с Конкордией Котлубай сидел у постели умирающего учителя, записывая его последние мысли об искусстве — записи, которые позже легли в основу преподавания мастерства актёра.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Здесь нельзя не заметить трагического парадокса: Захава стал хранителем не потому, что хотел, а потому что оказался в нужный момент рядом. В 1924 году он вместе с товарищами отстоял самостоятельность студии, добившись от наркома Луначарского права не вливаться в состав МХАТа, а стать отдельным театром — будущим Театром имени Евгения Вахтангова. А через год, в 1925-м, возглавил училище, которое сегодня носит имя Бориса Щукина.
Что двигало этим человеком? Ответ, вероятно, прост: чувство долга перед ушедшим учителем, переходящее в одержимость. Известно, что Захава был человеком «непререкаемых суждений», но при этом — «поразительно, по-детски наивен» в отношении к таланту, умел радоваться малейшим проявлениям истинной одарённости. Эта двойственность — жёсткость догматика и нежность исследователя — и есть ключ к его педагогике.
«Мастерство актёра и режиссёра»: книга, которая пережила своего автора
Если попросить студента театрального вуза назвать главную книгу по актёрскому мастерству после Станиславского, ответ будет предсказуем. Труд Захавы «Мастерство актёра и режиссёра» выдержал шестнадцать изданий и до сих пор остаётся настольной книгой в театральных школах. Но вот что интересно: эта книга — не учебник в привычном смысле. Это скорее свод наблюдений, система упражнений, выросшая из живого опыта работы со студентами в Щукинском училище.
Здесь вспоминается одна из самых жёстких мыслей Захавы, которую он повторял своим ученикам: «Иногда на уроках актёрского мастерства можно слышать страшное по своим губительным последствиям замечание преподавателя: “То, что вы показали, не соответствует правде жизни, но в техническом отношении вы играли превосходно”». Захава называет это замечание «страшным», и в этом слове — вся его позиция. Для него не существовало техники отдельно от правды. Не существовало мастерства вне содержания. «Если нет правды, не надо искать никаких других достоинств. Нет правды — значит, плохо, плохо без всяких оговорок!».
Это утверждение стоит в прямом родстве со Станиславским, который говорил: «На подмостках не надо действовать “вообще”, ради самого действия, а надо действовать обоснованно, целесообразно и продуктивно». Но у Захавы эта мысль приобретает особую остроту, потому что он работает в традиции Вахтангова — режиссёра, который требовал от актёра праздника, игры, театральности, но никогда не позволял празднику превратиться в пустую формальность.
Вот здесь и обнаруживается главный внутренний конфликт Захавы-педагога. С одной стороны — Вахтангов, который говорил: «Театр — праздник. В студию надо приходить праздничными. Нужно, чтобы в душе художника звенели серебряные колокольчики!». С другой — Станиславский с его требованием правды переживания, внутреннего оправдания, «жизни человеческого духа». Как совместить колокольчики и правду? Праздник и боль? Захава отвечал на этот вопрос всей своей практикой: праздник без правды — это пошлость, а правда без праздника — это физиология.
Парадокс, который стоит осознать: книга, написанная хранителем традиции, читается сегодня как манифест свободы. Потому что Захава не даёт готовых рецептов. Он даёт систему упражнений, «помогающих начинающему актёру в создании сценического образа», — но эти упражнения требуют от студента не послушания, а самостоятельного поиска.
«Егор Булычёв»: режиссёр, которого помнят по одной роли
Захава-режиссёр — тема отдельного разговора, и здесь нельзя обойти стороной его постановку горьковской пьесы «Егор Булычёв и другие» в Театре имени Вахтангова в 1932 году. Этот спектакль стал не просто удачной премьерой — он определил на десятилетия вперёд, как читать Горького на советской сцене. Захава не стал делать из Булычёва «обличителя буржуазии» — он показал человека, который умирает в окружении «ничтожных и жадных людей», ждущих его смерти, и который сам понимает, что «прожил всю жизнь с чужими».
Почему это важно? Потому что режиссура Захавы — это режиссура точного попадания в болевую точку эпохи, но без публицистического крика. Он ставил Горького не как агитку, а как трагедию сознания, раздавленного собственным прозрением. Впоследствии Захава возвращался к этой пьесе ещё четыре раза — в Армении и других театрах. Такая настойчивость говорит о многом: режиссёр искал в Горьком не ответ, а вопрос.
Актёрская судьба Захавы тоже заслуживает упоминания. Он играл хана Тимура в легендарной «Принцессе Турандот» Вахтангова — спектакле, который стал символом вахтанговской театральности. Позже, в конце 1960-х, он блестяще сыграл Кутузова в кинофильме Сергея Бондарчука «Война и мир». Эта роль — Кутузов у Захавы — была не «полководцем-триумфатором», а стариком, который понимает, что история делается не по его воле, и который умеет ждать. Здесь невольно вспоминается парадокс Мейерхольда: «Не люблю, когда говорят: “Я работаю в театре”. Работают на огороде, а в театре служат, как в армии и на флоте». Захава действительно служил. Но служил не системе, а тому живому чувству правды, которое Вахтангов завещал своим ученикам.
Трагедия хранителя: то, что нельзя передать
Теперь — о самом трудном. О том, что Захава, при всей своей верности школе, не смог передать главного. Всякий хранитель неизбежно сталкивается с одной и той же болью: то, что было живым в руках учителя, в руках ученика становится методом. Вахтангов умер молодым, оставив после себя не систему, а огонь. Захава превратил этот огонь в светильник — и нёс его пятьдесят лет. Но светильник светит ровнее, чем костёр.
Михаил Ульянов, ученик Захавы, вспоминал: «Захава был непосредственным учеником Вахтангова. Поэтому нам он нёс прямое наследие великого театрального мастера, которого можно сравнить с солнцем, а моё поколение вахтанговцев жило уже отражённым светом». В этих словах — не упрёк, а диагноз. Захава не мог быть Вахтанговым, потому что Вахтанговых не бывает два. Но он мог сделать то, что не сделал бы сам Вахтангов: сохранить школу как институцию, превратить вспышку в традицию, дать методу долгую жизнь.
И всё же здесь есть ещё один парадокс, о котором нельзя молчать. Захава, всю жизнь писавший о «действии как основном материале театрального искусства», о том, что «главным возбудителем актёрских переживаний является действие», сам оказался человеком, чьё главное действие — сохранение — было незаметным для посторонних. Он не ставил громких спектаклей, не эпатировал публику. Он сидел в кабинете ректора, вёл репетиции, писал книги. И именно это сделало его тем, кем он стал — «Педагогом № 1» для нескольких поколений актёров.
Здесь невольно вспоминается ещё одна цитата Станиславского, которую Захава часто приводил в своих работах: «Чувству нельзя приказывать… его можно выманить, обратившись к тому, что более подвластно нашей власти, к представлениям». Захава выманивал чувство у своих студентов не приказами, а бесконечным терпением. Он знал, что «очень трудно вырастить первый росточек таланта», и поэтому «был особенно внимательным к малейшему верному звуку, к тончайшему дуновению попутного ветра».
Борис Захава — это тот случай, когда хранитель оказывается интереснее, чем то, что он хранит. Потому что хранить живое — значит непрерывно его менять, иначе оно умрёт. Он не был Вахтанговым. Он не был Станиславским. Он был Захавой — человеком, который сумел сделать невозможное: превратить учение умершего гения в живую школу, не превратив её в мавзолей. И если сегодня студент Щукинского училища открывает его книгу, он открывает не учебник, а свидетельство о том, как можно всю жизнь оставаться учеником, став учителем. Вахтангов сказал: «Нет праздника — нет спектакля». Захава мог бы добавить: «Нет школы — нет праздника». И был бы прав.
