Константин Сергеевич Станиславский

«Не верю!»: как мы превратили Станиславского в икону и убили театр

Друзья мои, коллеги, студенты. Садитесь, где стоите. Сегодня мы будем говорить о человеке, чьё имя произносят с таким же благоговейным трепетом, с каким верующие шепчут имя Бога. И это — первая ошибка. Самая страшная.

Я хочу, чтобы вы начисто забыли всё, что учили на первом курсе. Забудьте про «вешалку», забудьте про «зерно» и прочую азбуку, которую вам вдалбливали, пока глаза не начинали стекленеть. Мы не на уроке в церковно-приходской школе. Мы в театре. А театр, как сказал однажды Пётр Наумович Фоменко, — это место, где «единомыслия не бывает даже на похоронах». И если вы пришли сюда с готовыми ответами, если вы думаете, что знаете Станиславского, потому что выучили наизусть его книгу — вы не знаете ничего. Вы знаете труп. Вы знаете мумию. Вы знаете икону, на которую навешали золотых риз, за которыми не видно лица.

А лицо это было живым. Более того — оно было страстным, сомневающимся, яростным, противоречивым. И мой сегодняшний разговор — не о том, чтобы препарировать «систему». Я хочу, чтобы мы вместе почувствовали тот электрический ток, который проходил по сцене МХТ, когда там работал Станиславский. Тот ток, который мы, не дай бог, подменили безопасным, тёплым, ламповым «переживанием».

Система как оружие: почему главное открытие Станиславского стало его главным проклятием

Я часто спрашиваю своих студентов на вступительных экзаменах: «Что такое система Станиславского?». И слышу в ответ: «Это метод воспитания актёра, основанный на переживании». И я каждый раз чувствую физическую боль. Потому что это всё равно что спросить: «Что такое любовь?» — и услышать в ответ: «Это обмен биологическими жидкостями».

Мне скажут: но ведь это же правда! Это научный подход! Да, правда. Но правда, лишённая жизни, — страшнее лжи. Когда Георгий Александрович Товстоногов, к которому я испытываю глубочайшее уважение, говорил: «Я исповедую методологию Станиславского. Законы органического поведения человека на сцене — это суть системы. И она не изменяется. Она вечная» — он говорил о вечности законов. О том, что человек на сцене не перестаёт быть человеком. Что нельзя ответить раньше, чем тебя спросили. Нельзя засмеяться, если не смешно. Это — законы природы, аксиомы. Но беда в том, что мы, режиссёры, приняли эти аксиомы за метод. А метод — это ведь не законы физики. Метод — это инструмент. И если вы будете пользоваться одним и тем же молотком, чтобы забивать гвозди, открывать консервы и делать операцию на сердце — вы убьёте пациента. Именно это мы и делаем с театром уже почти сто лет.

Предательство через цитирование, или Как мы создали «школу» вместо живого дела

Посмотрите, что происходит. Мы превратили Станиславского в сборник афоризмов. «Театр начинается с вешалки», «Не верю!», «Люби искусство в себе, а не себя в искусстве». Красиво, чёрт возьми! Звучит как заклинание. Но что стоит за этим «Не верю!»? Только ли оценка игры актёра? Нет. Это крик души человека, который ищет правду, а не правдоподобие. И здесь я позволю себе процитировать замечательную Марию Осиповну Кнебель, которая предупреждала нас с вами ещё полвека назад. Она писала с тревогой, которая сегодня звучит как пророчество: «Уж очень не хочется, чтобы сближение с идеями Станиславского порождало в нашем театре не богатство, а бедность, не радость, а скуку, не правду, а подделку под неё». Слышите? «Подделку под правду»! Это ведь мы с вами. Это наши спектакли, где актёры добросовестно «проживают» куски, играют «круги внимания», строят «логику действий», а в результате — мёртвая зона. Зритель не плачет и не смеётся. Он вежливо скучает. Потому что ему показывают имитацию жизни, а не саму жизнь. Кнебель, вся жизнь которой была посвящена борьбе за метод, честно признавала: метод может толкнуть актёра к фетишизации действия, которая так же вредна, как фетишизация чувства. Мы не учим актёров жить. Мы учим их симулировать жизнь по правилам Станиславского. Но Станиславский-то учил не правилам. Он учил свободе!

Режиссёр как убийца: чем мы заменили живой поиск

Здесь я перехожу к самому болезненному. К нашей режиссёрской вине. Мы любим говорить, что режиссёр — это поэт. Анатолий Васильевич Эфрос, человек, который, по-моему, чувствовал театр как никто другой, так и говорил: «Режиссёр – это поэт, только он имеет дело не с пером и бумагой, а слагает стихи на площадке сцены, управляя при этом большой группой людей». Прекрасно. Поэт. Но мы, «поэты», слишком часто забываем, что наши «стихи» должны быть живыми. Мы приходим на репетицию с готовым планом. Мы знаем, как должен стоять актёр, куда он должен смотреть, с какой интонацией говорить. Мы выстраиваем мизансцены, как шахматные фигуры. И мы убиваем актёра. Мы убиваем его живое, органическое начало. А ведь Станиславский, если вы помните, требовал от актёра импровизации! Он говорил: «Решено. Завтра на репетиции я ввожу экспромты во все: и в мизансцены, и в трактовку роли». Он боялся штампа, как огня. А мы? Мы создаём новые штампы — штампы «психологизма».

Я помню, как в молодости работал над чеховским «Дядей Ваней». Я расписал всю партитуру роли для актёра. Каждый вздох. Каждый жест. «Вот здесь вы смотрите в окно, потому что вы вспоминаете детство. Вот здесь вы медленно поднимаете руку, потому что вы подавляете гнев». И знаете, что мне сказал старый актёр, прошедший школу ещё мхатовских корифеев? Он сказал: «Вы меня высосали. Вы сделали из меня мумию». И он был прав. Эфрос, которому я бесконечно доверяю в вопросах живой природы актёра, где-то подметил удивительную вещь: «В режиссуре всё, что ты скажешь, ещё почти ничего не значит. Это только мысль, пускай даже верная. И артист, даже если постигнет её, всё равно ещё не сыграет». Как же это точно! Мы можем придумать гениальную трактовку. Но пока актёр не пропустит её через себя, через свои мышцы, через свои нервные окончания — это мёртвый груз.

Новый завет: на пути к театру действия

Так что же делать? Сжечь книги Станиславского? Забыть его имя? Нет. Это было бы глупостью и неблагодарностью. Но нам нужно перестать быть сектантами. Нам нужно перестать видеть в Станиславском пророка, а в его книгах — священное писание. Нам нужно увидеть в нём союзника в борьбе за живого человека на сцене. И здесь я позволю себе не согласиться с некоторыми догматиками. Товстоногов, которого я цитировал выше, в конечном итоге пришёл к блестящему выводу: он признал условность разделения театра на театр переживания и театр представления, заявив театр действия. Венцом творения системы Станиславского Товстоногов считал учение о сверх- и сверх-сверхзадаче. И это — ключ! Не «как сыграть», а «зачем играть»? Не «что я чувствую», а «что я делаю»?

Я не призываю вас отказаться от психологии. Я призываю вас перестать ею подменять действие. Первое, чему учил Станиславский (и это, кстати, многие забывают) — это не «чувствовать», а действовать. Его знаменитый метод физических действий — это попытка найти путь к душе через тело. Через поступок. Через конфликт. И если мы, режиссёры, будем искать действие, а не настроение, если мы будем требовать от актёра не «переживаний», а конкретного, физически ощутимого поступка — мы приблизимся к тому живому театру, о котором мечтал Станиславский.

Смерть и воскрешение: последний парадокс мастера

И напоследок — о самом главном парадоксе. О том, что сам Станиславский в конце жизни отказался от многих своих ранних догм. Он перестал практиковать длительные застольные репетиции, потому что они убивали живую природу актёра. Он искал новые формы. Он мучился. Он ошибался. И в этом его величие. Как точно сказал о нём Товстоногов, вспоминая книгу «Моя жизнь в искусстве»: «что меня потрясает, это его мужество и храбрость. Завоевав мировую славу, он написал книгу, в которой тщательно и сурово перечислил и проанализировал все свои ошибки». Понимаете? Он не создал догму. Он создал историю своих ошибок. Мы же взяли эту историю и превратили её в учебник для зубрёжки.

Поэтому я призываю вас к святотатству. К смелости. К дерзости. Когда я вижу спектакль, где актёры «правильно» существуют, «правильно» произносят текст, «правильно» расставлены по мизансценам, и от этого веет могильным холодом, я вспоминаю другого мастера, Петра Фоменко. Он говорил: «Интонация — бог театра». И он не имел в виду красивый голос. Он имел в виду живой нерв, который рождается только в момент диалога, только в момент живого поиска. Интонация — это действие. Это правда. Это жизнь.

_______________________________________________________________________________________________

Закончим на этом, друзья мои. Выходите из этой аудитории и перестаньте бояться. Бойтесь не ошибиться в трактовке Станиславского — бойтесь сделать скучный спектакль. Бойтесь не того, что актёр сыграет «не по системе», — бойтесь того, что он сыграет «как по учебнику». Театр — это не музей. Это место, где мёртвые (драматурги) встречаются с живыми (актёрами и зрителями) и начинают диалог. И если в этом диалоге не будет боли, страсти и риска — не будет и театра. А будет… ну, вы знаете. Будет «подделка под правду».

Я оставляю вас с этим вопросом. Идите, ищите. И помните: Станиславский не дал нам ответов. Он дал нам вопросы. Самые трудные и самые важные. И, наверное, это главное, за что мы должны быть ему благодарны.