Словарное определение дневника наблюдений звучит обманчиво просто: особая тетрадь, в которую студент-режиссёр или актёр записывает всё интересное, с чем сталкивается в повседневной жизни. Сюда относятся проявления человеческих чувств, интонации, мимика, жесты, наружность людей, их костюмы, манеры, говоры, привычки, отдельные выражения, целые диалоги, неожиданные жизненные мизансцены, описание мест действия, предметов, явлений природы. Определение исчерпывающее — и абсолютно бесполезное. Потому что за ним скрывается главный конфликт первого года обучения: студента заставляют записывать жизнь, но никто не объясняет, что именно делает запись «интересной». Интуиция первокурсника подсказывает: интересно то, что ярко, громко, необычно. Профессия требует обратного: интересно то, что незаметно, обычно и повторяемо. Дневник наблюдений — это не коллекция диковинок. Это инструмент настройки оптики, и первый курс тратит месяцы на то, чтобы студент перестал видеть «интересное» и начал видеть «характерное».
Дневник как поле битвы между сырым фактом и сценическим обобщением
Что именно попадает в тетрадь — и почему это всегда не то
На первом курсе режиссёрского факультета упражнение «дневник наблюдений» стоит первым в списке заданий на развитие режиссёрской наблюдательности. Логика педагогики прозрачна: режиссёр должен научиться видеть в случайном закономерное, в бытовом — типическое. Студенту предлагается ходить в парикмахерские, поликлиники, магазины, на стадионы и наблюдать поведение людей в процессе трудовой деятельности, на отдыхе, наедине с собой, в общении друг с другом. Задача сформулирована честно: стараться схватить в предмете наблюдений характерное, типическое, найти для записи меткие определения и образные характеристики.
На практике же происходит следующее. Первокурсник приносит в аудиторию тетрадь, где записано: «В метро женщина в красном пальто громко ругалась по телефону. Все оборачивались». Запись сделана добросовестно. Наблюдение зафиксировано. Педагог читает и задаёт вопрос, который разрушает всё: «А что она делала руками?» Студент молчит. Он смотрел на женщину, но не видел её. Он слышал голос, но не запомнил, как она держала телефон — прижимала к уху, отставляла, жестикулировала свободной рукой. Он пропустил главное: тело. Между тем именно тело и есть материал актёрской и режиссёрской работы.
Здесь вступает Станиславский, которого цитируют на первом курсе чаще, чем кого-либо, и понимают реже. «Наблюдая за жизнью, — говорил он, — артист должен смотреть вокруг себя не как рассеянный обыватель и не как холодный статистик, которому нужна только фактическая и цифровая точность собираемых сведений. Артисту нужно проникнуть в суть наблюдаемого, внимательно изучать предлагаемые жизнью обстоятельства и поступки людей, понять склад души, характер того, кто совершает эти поступки». Парадокс в том, что «проникнуть в суть» невозможно без «холодной статистики». Станиславский требует одновременно и точности протокола, и художественного проникновения. Дневник наблюдений — это первая форма, в которой студент обнаруживает, что эти два требования не просто не совпадают, а воюют друг с другом. Обыватель видит событие. Статистик фиксирует факт. Артист должен увидеть то, что делает факт событием.
Студент, который записывает «женщина ругалась в метро», находится на уровне обывателя. Студент, который добавляет «в красном пальто», уже статистик. Но только тот, кто замечает, что женщина, ругаясь, левой рукой непрерывно поправляла воротник, потому что пальто было мало и жалко, — только он делает первый шаг к профессии. Эта деталь ничего не добавляет к «факту». Она добавляет к человеку. И именно она может стать зерном будущей роли или мизансцены.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Почему «интересное» — враг наблюдательности
Главная ошибка первого курса — погоня за «интересным». Студент приходит в аудиторию с горящими глазами: «Сегодня я видел такого интересного человека!» Дальше следует рассказ о карлике на ходулях, старухе с попугаем или пьяном философе в трамвае. Педагог выслушивает и задаёт следующий вопрос: «А что делал человек, стоящий рядом с ним?» Студент не помнит. Он был занят «интересным».
Товстоногов говорил об этом прямо, обращаясь к будущим режиссёрам: «Надо выработать в себе привычку постоянно слушать и наблюдать. Я иногда ловлю себя на том, что слушаю, как два человека ругаются. Ведь они ругаются по-разному, потому что у них разные задачи, которые и определяют качественную разницу их действий. Эта привычка наблюдать и переводить язык эмоций на язык действий должна стать вашей второй натурой». Обратим внимание на ключевое слово: «привычка». Не вдохновение. Не талант. Привычка. Товстоногов ловил себя на том, что слушает чужую ругань не как участник, а как аналитик, переводящий эмоцию в действие. Он наблюдал не «интересное», а «типическое» — и делал это постоянно, без специальных усилий.
Дневник наблюдений, который заполняется только «интересными» случаями, обречён. Интересное случается редко. Типическое происходит каждый день. Студент, который ждёт вдохновения, ведёт дневник раз в неделю. Студент, который выработал привычку, ведёт его ежедневно. Педагогическая рекомендация на этот счёт сформулирована жёстко: полезно принуждать себя к выполнению определённых заданий — сегодня наблюдать, как люди ходят, завтра — как они едят, в другой раз — как читают. Это не творчество. Это дисциплина. И только через дисциплину приходит свобода.
Упражнение, которое ломает первокурсника: режиссёрский показ
Если бы дневник наблюдений ограничивался записями, он оставался бы безобидным учебным заданием. Но на первом курсе режиссёрского факультета существует следующий этап — «режиссёрский показ». Учащийся пробует предмет своих наблюдений провести через себя, воспроизвести его, сыграть актёрскими средствами, первоначально хотя бы в моторно-мышечном воображении, а потом полностью, в реально осуществляемых движениях. Студент должен схватить жест, походку, интонацию или манеру держать ложку — не путём внешней имитации, а через органическое переживание самой сущности данной особенности. Всякий раз он старается угадать внутреннюю причину, рождающую ту или иную форму поведения: почему данный человек именно так ставит ноги при ходьбе или, слушая кого-либо, непременно поднимает вверх брови.
Здесь дневник наблюдений перестаёт быть тетрадью. Он становится телом студента. И здесь начинается настоящая боль. Потому что записать «женщина поправляла воротник» легко. Воспроизвести это движение так, чтобы педагог поверил, — почти невозможно. Первокурсник встаёт перед группой и «играет» женщину. Группа смеётся. Педагог молчит. Студент краснеет. Он не понимает, что сделал не так. А «не так» — всё. Он имитирует внешнее. Он не нашёл внутреннюю причину. Он не ответил на вопрос, который должен был задать себе, глядя на женщину в метро: что происходило в это время внутри человека?
Мейерхольд, чья биомеханика строилась на идее тотальной связи тела и психики, сформулировал это в афоризме: «Вся биомеханика основана на том, что, если работает кончик носа — работает всё тело». Дневник наблюдений, если вести его правильно, учит видеть именно эту связку. Женщина поправляла воротник не потому, что ей было неудобно пальто. Она поправляла воротник, потому что не могла поправить свою жизнь. Воротник был точкой, через которую тело пыталось справиться с тем, с чем не справлялась душа. Студент, который это увидел, может сыграть. Студент, который записал только «ругалась по телефону», — нет.
Дневник как зеркало: что студент узнаёт о себе, записывая других
Здесь необходимо сделать отступление, которое на первый взгляд не имеет отношения к теме. Когда первокурсник ведёт дневник наблюдений, он уверен, что изучает других. На самом деле он изучает себя. Каждый выбор того, что записать, — это выбор того, что студент считает важным. Каждая деталь, которую он пропустил, — это зона его слепоты. Дневник наблюдений — не архив чужой жизни. Это карта собственных ограничений.
Вспоминается знаменитая история о том, как Вахтангов репетировал «Принцессу Турандот», уже смертельно больной, скрючившись в дохе, но требуя от актёров фантазии, радости и заразительного веселья — такого, чтобы горячей волной переплеснулось через рампу и захватило зрителей. Вахтангов умирал, но играл радость. Его тело отказывало, но дневник наблюдений — если бы он его вёл — был бы дневником воли. Он не записывал «интересное». Он записывал то, что нужно было преодолеть.
Фантазия, утверждал Вахтангов, — вторая жизнь, самое главное у артиста, и питает её только изучение жизни. Это утверждение кажется противоречивым: как изучение жизни питает фантазию? Фантазия уводит от жизни, а не приближает к ней. Но Вахтангов знал, что говорит. Фантазия, не питаемая наблюдением, превращается в фальшь. Актёр, который «выдумывает» образ, не имея за плечами сотни записанных походок, интонаций, жестов, создаёт карикатуру. Дневник наблюдений — это топливо для воображения. Без него воображение работает на холостом ходу.
Товстоногов развивал эту мысль: «Воображение не может существовать без постоянных жизненных наблюдений, которые являются для него топливом, необходимым для того, чтобы началось горение». Топливо. Не украшение. Не источник вдохновения. Топливо. Дневник наблюдений — это склад топлива. Студент, который его не ведёт, приходит на репетицию с пустым баком и пытается завести двигатель. Иногда получается. Чаще — нет.
Ошибки, которые совершают все, и одна, которую совершают немногие
Первая ошибка — записывать события, а не людей. «Вчера была драка в баре». Это не наблюдение. Это новость. Наблюдение — это как дрались, кто первым сделал движение, куда смотрели остальные, что делали руки, как менялось дыхание.
Вторая ошибка — записывать эмоции, а не действия. «Он был зол». Это интерпретация. Наблюдение — это что он делал, когда злился: сжимал челюсть, стучал пальцем по столу, говорил тише обычного. Эмоция — это вывод. Дневник должен содержать материал для вывода, а не сам вывод.
Третья ошибка — записывать «красиво». Первокурсники любят метафоры: «Она вошла, как осенний ветер». Это литература, а не наблюдение. Метафора — это обобщение. Дневник наблюдений требует конкретности, которая сопротивляется обобщению. «Она вошла быстро, чуть наклонив голову влево, правая рука была в кармане, левой она придерживала сумку у бедра». Это не красиво. Это точно.
Но есть четвёртая ошибка, которую совершают немногие — и именно она отличает режиссёра от студента, который просто хорошо выполняет задания. Эта ошибка — записывать только то, что понятно. Настоящее наблюдение начинается там, где студент сталкивается с чем-то, что не может объяснить. Женщина в метро ругалась, но в её голосе была не только злость. Что-то ещё. Что-то, для чего нет слова. Именно это «что-то» и нужно записать — как вопрос, как загадку, как незакрытый гештальт. Дневник, в котором все записи понятны, — это дневник, который ничему не учит. Дневник, в котором есть записи без ответа, — это дневник профессионала.
Эфрос, размышляя о репетиции, заметил: «Интересно наблюдать, как возникает и растёт от репетиции к репетиции нечто живое. Похоже на то, как в начале мая внезапно появляются на ветках зелёные листочки». Это наблюдение режиссёра за собственной работой — высшая форма дневника. Эфрос записывал не то, что видел, а то, как из наблюдений прорастает живое. Дневник первого курса — это подготовка к такому дневнику. Студент учится замечать зелёные листочки задолго до того, как они появятся.
Дневник наблюдений на первом курсе — это не тетрадь. Это оптический прибор, который студент собирает собственными руками, и линзы в этом приборе — его глаза, его память, его тело. Первый год уходит на то, чтобы научиться смотреть, не отводя взгляда, и записывать, не приукрашивая. К концу первого курса дневник становится тем, чем он и должен быть: не собранием интересных случаев, а инструментом, который всегда под рукой. Студент, который понял это, перестаёт искать «интересное» и начинает видеть жизнь. А жизнь, как известно, интереснее любого вымысла — при условии, что на неё смотрят достаточно долго и достаточно честно.
