Гротовский не искал «удобного» актёра. Он требовал не техники, а полной отдачи — как у святого. В «Бедном театре» он убрал грим, маски, костюмы и декорации, оставив тело и голос. В спектакле «Акрополис» актёры строили лагерь из труб и старой обуви, играя на пределе физических сил. В «Стойком» принце Рышард Чесляк выходил почти обнажённым, без защиты, и зрители видели не роль, а человека. Гротовский говорил: актёр не играет чувство — он открывает себя. Каждая репетиция становилась испытанием: дыхание, движение, память, стыд, страх. Он называл это «трансгрессией» — переходом за границу. Вывод: театр Гротовского — не маска, а жертва; актёр становится святым не по сану, а по смелости быть подлинным.
Гротовский считал, что актёр должен быть не «техником», а «святым» — полностью отдающим себя на сцене, без масок и защит
