Любимов не искал в труппе певцов. Он искал свободных людей. На репетициях Таганки драматический актёр должен был петь — пусть фальшиво, зато честно. В «Добром человеке из Сезуана» зонги Брехта звучали как удар: песня ломала бытовую интонацию и включала тело. В «Гамлете» Высоцкий пел зонг, и его хриплый голос становился продолжением жеста, а не украшением. Любимов знал: пение меняет дыхание. Оно требует опоры, длинного выдоха, вибрации. Актёр перестаёт «играть» голосом — он начинает жить в ритме. Тело раскрывается, зажимы уходят, речь становится объёмной. Песня не про музыку. Она про право звучать. Поэтому вывод прост: хочешь, чтобы сцена дышала, — заставь актёра петь, даже если он не певец.
Любимов заставлял актёров петь на сцене — не потому что все были певцами, а потому что песня освобождает тело и голос
