Актёр как священнослужитель: забытый гений Первой студии
В декабре 1916 года Москва хоронила человека, о котором Горький написал: «Человек, родившийся праздновать бытие». Леопольд Антонович Сулержицкий умер в 44 года, в разгар войны, за год до того, как мир, который он знал, рухнул окончательно. Его хоронили тихо. На сороковинах Станиславский читал воспоминания, еле справляясь со слезами, и в фойе Первой студии, где стоял гроб, было так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи.
Сегодня его имя знают немногие. Он не оставил после себя ни трактатов, ни мемуаров, ни собственной театральной системы. Он оставил учеников — Вахтангова, Михаила Чехова, Гиацинтову, Бирман. Оставил Первую студию, которая через несколько лет стала МХАТом Вторым. Оставил письма, воспоминания, разрозненные заметки. И ещё — странное, почти забытое ощущение того, что театр может быть не профессией, а способом жить.
«Улица — лучшая академия»
Он родился в Житомире в ноябре 1872 года, в бедной семье переплётчика. Через год Сулержицкие переехали в Киев, где отец открыл мастерскую. Мать была акушеркой, у неё был красивый голос, и по вечерам она пела, а отец аккомпанировал ей на флейте. В доме, где не хватало на хлеб, всегда была музыка.
Потом было Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Он учился хорошо, подавал надежды, помогал Васнецову в росписи Владимирского собора. А в 1894 году его исключили с пятого курса — за «противоначальственные» выступления. Ему было двадцать два. Он не стал оправдываться. Просто ушёл.
Началась другая жизнь. Он был матросом на судах дальнего плавания, ходил по Чёрному морю, бывал в Японии, Китае, Индии, Сингапуре. Служил рулевым на пароходе «Святой Николай». Потом была крепость Кушка — за отказ принести присягу. Потом — тюрьма, ссылка, подпольная типография. Он печатал запрещённые книги Толстого, доставлял из Швейцарии шрифт для РСДРП, за что и был арестован в 1902 году.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
«Улица — это лучшая академия из всех существующих, — говорил он Горькому. — Много даёт улица, если умеешь брать. Бесстрашию пред жизнью меня учили воробьи».
Духоборческая эпопея
Самая невероятная страница его биографии началась в 1898 году, когда Толстой попросил его организовать переселение духоборов в Канаду. Сектанты, не признававшие ни Ветхий, ни Новый Завет, не бравшие в руки оружия, подвергались гонениям. Их нужно было вывезти — две тысячи человек, старики, женщины, дети.
Сулержицкий организовал отправку первого парохода, потом второго. Он жил среди духоборов два года, помогал им обустраиваться на новом месте, учил, лечил, переводил. На Кипре он схватил лихорадку, которая подточила его здоровье на всю оставшуюся жизнь. Но об этом периоде он вспоминал как о лучшей школе «практического идеализма».
Толстой говорил Чехову, что Сулержицкий «обладает действительно драгоценной способностью бескорыстной любви к людям» и что в этом он «гениален». Чехов называл его «мудрым ребёнком». А сам Толстой, глядя на него, однажды сказал: «Ну, какой он толстовец? Он просто — Три мушкетёра, не один из трёх, а все трое!»
Он действительно не был толстовцем в смысле слепого ученичества. Он спорил с Толстым — о духоборах, об анархизме, о том, устоит ли их вера против соблазнов американской жизни. И Толстой слушал. Потому что Сулержицкий умел уважать чужую мысль, даже когда не соглашался. «С мертвой мыслью необходимо бороться, но живого человека нужно уважать», — говорил он.
Солнце зимою
В театр он пришёл поздно. В 1900 году Чехов и Горький познакомили его с Художественным театром, но Сулержицкий долго не решался войти туда как профессионал. Он боялся, что театр уведёт его от жизни. Он не имел театрального образования. Он был матросом, садовником, бродягой — и вдруг сцена.
Всё изменило письмо. Осенью 1900 года Станиславский получил послание от почти неизвестного ему человека, который писал о роли доктора Штокмана. Сулержицкий признавался, что эта роль, этот спектакль проникли в его «святое святых», укрепили веру в правду, помогли не ослабеть перед новыми испытаниями. «Делай то, что должно, а там будь, что будет», — писал он, цитируя собственные убеждения.
Станиславский был потрясён. Он вспоминал, как за кулисами заговорили: «Милый Сулер!», «Весёлый Сулер!», «Сулер — революционер, толстовец, духобор», «Сулер — беллетрист, певец, художник», «Сулер — капитан, рыбак, бродяга, американец!» И он кричал: «Да покажите же мне вашего Сулера!»
Они стали друзьями. Первое время Станиславский платил Сулержицкому из своего кармана — тот не был оформлен в театре. Он стал первым и верным помощником Станиславского в работе над «Драмой жизни» Гамсуна, над «Жизнью Человека» Леонида Андреева, над «Синей птицей» Метерлинка, над «Гамлетом». Он умел находить дорогу к сердцам людей. Он умел угадывать индивидуальность актёра и вести его за собой.
«В области искусства, творчества ни заставлять, ни приказывать чувствовать так или иначе нельзя, — писал он. — Другое дело, если режиссёр, угадавши индивидуальность актёра, сумеет поставить перед его творческой волей увлекательные цели, сумеет ярким намёком увлечь его фантазию в необходимом для пьесы и ансамбля направлении, — тогда чуткий актёр пойдёт за режиссёром. Нечуткий — никуда не пойдёт».
Театр как братство
В 1912 году Сулержицкий вместе со Станиславским организовал Первую студию МХТ. Это была его главная работа, его мечта, его утопия. Он хотел создать театр-общину, мастерскую человеческих душ, где нет зависти, где каждый радуется успеху другого, где этика неотделима от эстетики.
«Без этики нет эстетики» — это был его постоянный лейтмотив. Он учил студийцев не играть, а жить на сцене. Он говорил: «Не потому они ссорятся, что они дурные люди, а потому мирятся, что они хорошие по существу. Это главное. Давайте всю теплоту, какая есть в вашем сердце, ищите в глазах друг друга поддержки, ласково ободряйте друг друга открывать души».
Он ставил «Гибель „Надежды“» Гейерманса и «Потоп» Бергера. О «Потопе» он говорил: «Стихийные бедствия объединили людей. Все они собрались в кучу. Собрались не для того, чтобы рассказывать страшное, не это надо играть. Собрались, чтобы быть ближе, искать друг у друга поддержки и сочувствия. Жмитесь друг к другу добрее, открывайте наболевшее сердце».
Вахтангов поставил «Потоп» позже, уже после смерти учителя, и это был его триумф. Но идея принадлежала Сулержицкому. Как и многое другое.
«Актёр — священнослужитель»
Он не был теоретиком. Он не написал трактата о театре. Но его высказывания, разбросанные по письмам, дневникам, воспоминаниям учеников, складываются в стройную этическую систему. Он говорил: «Не только зрелище, не только художественное воспроизведение и не только красота — у театра есть и должна быть ещё одна цель — бог. Актёр не только художник, но и священнослужитель».
Он спорил со Станиславским о природе сценического слова. Станиславский считал, что театр должен дойти до искусства, чтобы без слов всё передавать. Сулержицкий возражал: «Театр драмы должен воспроизводить не только чувства, но и мысли, а где мысли, там слово необходимо». Он говорил о «красоте мысли» как о наивысшей красоте, ссылаясь на Байрона, Толстого, Диккенса. «Надо найти это на сцене», — говорил он.
Он умел веселиться на все лады, его экспромты были заразительны, а смех — неудержим. Но в нём жила и тоска. Чехов это чувствовал: «Жизнерадостный, энергичный, хотя в душе тоже тоска». Горький писал, что Сулержицкий «всегда являлся неожиданно, точно солнце зимою, и всегда откуда-то издалека — с Кавказа, из Вологды, из Бутырской тюрьмы, полный новых впечатлений, смешных рассказов и новой радости».
Война и «Потоп»
Когда началась Первая мировая, Сулержицкий был уже тяжело болен. Лихорадка, подхваченная на Кипре, разрушала почки. Врачи говорили — нефрит. Он отмахивался: «Совершенно здоров и посмеюсь над докторами». Но силы уходили.
Он писал о войне с болью и яростью: «Последние годы эти бойни идут беспрерывно по всему земному шару, в небывалых до сих пор размерах. То Англия уничтожает буров, то американцы истребляют испанцев, то все просвещённые государства, соединившись вместе из боязни, чтобы кто-нибудь из них не украл больше других, грабят и убивают мирных китайцев… А русские, привыкнув, неведомо зачем, убивать и умирать дома, так же легко убивают и умирают и здесь, прославляя на весь мир своё исключительное, рабское долготерпение и способность страдать без конца, не спрашивая — кому и зачем эти страдания нужны…»
Он не мог остановить войну. Но он мог ставить «Потоп» — пьесу о том, как люди, застигнутые бедой, открывают друг другу сердца. Это было его сопротивление. Его «малое дело».
«Осуществить своей мечты я не смог»
Он умер 17 декабря 1916 года. Ему было 44. Он мечтал поставить диккенсовские «Колокола» — не успел. Он мечтал о театре как о братстве — не осуществил. Он сам признавал: «Осуществить своей мечты я не смог». Но тут же добавлял, что сама мечта «живёт у каждого человека» и «это есть закон жизни».
Серафима Бирман, его ученица, писала с горечью: «Невольно, и не тогда, когда он жил, а сейчас возникает вопрос: почему Сулержицкий, так много отдавший искусству, в искусстве почти безымянен?» Это правда. Его имя не стало нарицательным. О нём не пишут учебники. Его нет в пантеоне великих режиссёров рядом со Станиславским, Немировичем-Данченко, Мейерхольдом, Вахтанговым.
Но Станиславский сказал о нём: «Я считаю покойного друга моего Л. А. Сулержицкого исключительным, гениальным человеком. В области театра его чуткость была настолько остра, что он первый, опередив всех актёров, отозвался на всё новое, что в то время нарождалось в нашем театре». Это не пустые слова. Многие этические постулаты системы Станиславского, которые сегодня изучают во всём мире, связаны с убеждениями Сулержицкого.
Он не оставил системы. Он оставил метод — жить в театре так, чтобы театр помогал жить. Он оставил учеников, которые помнили его всю жизнь. Он оставил ощущение того, что театр может быть не местом работы, а способом быть человеком.
«Мертвые, о которых помнят, живут среди нас», — сказал Метерлинк. Сулержицкого помнят. Значит, он жив.
От редакции
Статья посвящена Леопольду Сулержицкому — режиссёру, педагогу и общественному деятелю, чья жизнь была не менее яркой, чем его театральные постановки. Прослеживая его путь от матроса и толстовца до основателя Первой студии МХТ, материал раскрывает главный парадокс его судьбы: человек, которого Станиславский называл гениальным, а Толстой — «Три мушкетёра», остался в тени своих великих современников. Статья показывает, как его этика «малых дел» и вера в театр как служение сформировали целое поколение актёров и режиссёров. Открытыми остаются вопросы о том, почему его наследие оказалось «почти безымянным» и что означает его утопия театра-общины сегодня. Материал ценен читателю как портрет человека, который жил по принципу «делай то, что должно», не ожидая ни славы, ни награды.
