Телеграмма как точка невозврата: где анекдот становится системой
Всё начинается с опечатки. Директива из «главка» — «предоставить двести бочек воробьёв» — не подлежит сомнению, потому что сомнение в системе равно выходу из неё. Заместитель председателя Баламутенко в исполнении Вячеслава Евлантьева получает бумагу, читает её и не задаёт ни одного вопроса. Не потому, что глуп, а потому, что исполнителен до потери себя. Эта мизансцена — Евлантьев стоит с листом в руке, опустив глаза, и молчит дольше, чем требует текст, — задаёт главную тему спектакля: человек, который не может позволить себе не понять. Александр Галин написал эту пьесу в 1975 году, будучи студентом, и она действительно наследует гоголевской традиции. Но «Ревизор» строится на страхе разоблачения, а «Дыра» — на страхе несоответствия. Разница принципиальная: там — ужас перед наказанием, здесь — ужас перед тем, что ты недостаточно рьяно выполняешь бессмысленное. Женовач поставил не сатиру на советскую бюрократию, а притчу о том, как человек растворяется в функции, и эта притча работает не столько смехом, сколько тоской.
Сценография Александра Боровского лаконична до аскетизма: красные занавески, два ряда откидных сидений и огромный транспарант с Лениным. Это узнаваемый язык СТИ — минимум декораций, максимум воздуха. Но если у Эрдмана в «Мандате» пустота сцены работала как знак абсурда, здесь она работает как знак ностальгии. Красный кумач — не метафора удушающей идеологии, а тёплый фон воспоминания. В фойе висит растяжка «Счастье не за горами» — это остроумно, но остроумие здесь не обличает, а умиляет. Зритель, который пришёл на сатиру, попадает на ретро-вечеринку.
Режиссёрское решение Женовача строится на постепенном наращивании темпа: первый акт — пьяный корпоратив, второй — безумие в чистом виде. Однако между этими актами нет перелома, нет точки, где смех становится страшным. Баламутенко не меняется — он просто ускоряется. Остальные персонажи не сходят с ума — они всегда были такими. Концепция есть, но она не доведена до предела: абсурд не становится экзистенциальным, он остаётся бытовым.
Варвара Насонова в роли Безбрыжей — безусловный центр притяжения второго акта. Её героиня, заведующая отделом культуры с конусообразной причёской, существует на грани карикатуры и подлинности: в сцене, где она «руководит» поимкой воробьёв, актриса имитирует эстрадных певиц, но делает это с такой серьёзностью, что зал смеётся не над пародией, а над персонажем, который искренне верит в свою неотразимость. Это работа в традиции СТИ — театра, где актёр не играет «тип», а живёт в нём.
Александр Антипенко (Головатюк) выстроен как фигура почти символическая: начальник, уезжающий в отпуск, существует на сцене меньше, чем в репликах о нём. Его отсутствие — не пустота, а давление. Но актёр не получает пространства для развития: Головатюк появляется, чтобы уехать, и этого достаточно. Глеб Пускепалис (Нужнов) с ленинским гримом — точное решение, но решение одного плана: оно работает как узнавание, а не как характер.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Александр Николаев в роли Йорика Звонарева — резонёр спектакля, лирическая линия. Его сцены с учительницей, его разговоры о смысле — единственные места, где темпоритм спектакля замедляется до человеческого дыхания. Но именно здесь ансамбль теряет плотность: лирика существует отдельно от сатиры, а не внутри неё. Спектакль распадается на два жанра, которые не встречаются.
Музыкальное решение Григория Гоберника — один из сильнейших элементов постановки. Песни от «Люди встречаются» до «И снится нам не рокот космодрома» работают не как иллюстрация, а как драматургия: зал подхватывает «Землю в иллюминаторе» на слове «синева», и спектакль начинается с караоке. Это точный ход: зритель не смотрит на эпоху со стороны, он в неё входит.
Костюмы (художник по костюмам в титрах не указан отдельно, что для СТИ показательно) выстроены на узнаваемости: ответственные работники в одинаковых серых костюмах, Безбрыжая в ярком платье, Головатюк в мятом пиджаке. Свет Дамира Исмагилова не претендует на метафору: он просто освещает, и в этом есть честность. Единственный момент, где свет становится смыслом, — финальная сцена с воробьями: холодный луч выхватывает пустые бочки, и зал на секунду замолкает.
Спектакль идёт 170 минут. Это много для пьесы, которая по структуре — анекдот. Первый акт держится на пьяном корпоративе: артисты играют градус опьянения с точностью, за которой интересно следить. Второй акт разгоняется до почти физического темпа: беготня с сетками, ловля воробьёв, бюрократические ритуалы. Но между актами есть шов — антракт, который разрушает накопленное напряжение. Если бы Женовач играл без перерыва, спектакль мог бы стать более плотным, более опасным. Антракт даёт зрителю передышку, которой не должно быть.
Сцена, где Баламутенко инструктирует подчинённых, — точка, где темпоритм провисает: Евлантьев произносит монолог, зал слушает, но не вовлекается. Режиссёр не находит способа сделать эту сцену событием, а не сообщением.
Пьеса Галина написана о советской системе, но её нерв — страх не соответствовать инструкции — универсален. Женовач не переносит действие в современность, не добавляет актуальных отсылок. Это уважение к тексту, но оно оборачивается уважением к дистанции. Зритель смотрит на «Дыру» как на историю о других людях, а не о себе. Между тем, сегодняшний чиновник, выполняющий абсурдный KPI, — прямой наследник Баламутенко. Спектакль не делает этого шага, и в этом его главная потеря: сатира, которая не узнаётся зрителем, перестаёт быть сатирой.
Сравнение с постановкой в «Табакерке» 1988 года, где Галин сам был режиссёром, а Боровский — художником, неизбежно. Та версия была жёстче, злее, ближе к фарсу. Нынешняя — мягче, лиричнее, ностальгичнее. Это не хуже — это другой театр. Но театр, который выбрал ностальгию вместо диагноза.
«Дыра» в СТИ — не провал и не открытие. Это крепкая репертуарная работа, в которой ансамбль существует слаженно, сценография работает точно, а музыка создаёт нужную температуру. Спектакль стоит смотреть тем, кто ценит театр Женовача, кто любит советскую эстетику и умеет смеяться над бюрократией, не требуя от неё объяснений. Тем, кто идёт за гоголевской жёсткостью или за актуальным высказыванием о сегодняшнем дне, стоит подготовиться к тому, что «Дыра» — это не зеркало, а фотография. И, возможно, именно это делает её честной.
