Между Эросом и Танатосом: как МХАТ перечитал Лескова через Шекспира
Спектакль начинается до первого слова. На сцену выходят три молодые женщины в полупрозрачных сорочках, перебрасываясь именем «Серёжа» как мячиком, и увлекают приказчика в лабиринт из трёх дорог — прямая отсылка к «Макбету», заложенная уже в названии лесковской повести. Режиссёр Максим Меламедов отказывается от бытового прочтения: три ведьмы, вкладывающие в руки Катерины железную косу, закатывающие трупы в ковёр и смеющиеся над попытками смыть воображаемую кровь, задают жанр — не криминальная хроника, а трагедия космического масштаба. Это третье обращение Меламедова к лесковскому тексту — после болгарской постановки в NATFIZ и эскиза на «Фабрике Станиславского».
Инсценировка Олега Богаева сохраняет канву, но смещает акценты. Зиновий — не рохля-муж, а инфантильный юноша-переросток, жертва отцовской тиранической любви. Малолетний наследник Федя сыгран куклой — метафора, снимающая натурализм детоубийства, но усиливающая его необратимость. Убийства решены через монологи: каждый погибший обращается к залу прежде, чем тело закутают в ковёр. Режиссёр настаивает: главных виноватых нет, каждый виновен в собственном несчастье. Спорный тезис — но последовательный.
Вера Шпак играет хрупкую девочку, затурканную в купеческом доме. Её Катерина не живёт до встречи с Сергеем — она начинает дышать, и в этом дыхании больше ужаса, чем счастья. Агния Кузнецова предлагает другую трагедию: властную, яростную героиню, для которой история падения — прежде всего история выбора. Оба прочтения работают, но по-разному: Шпак ведёт сцену через тишину и паузы, Кузнецова — через давление и темп. Сергей Вакула в роли приказчика убедителен в сценах соблазнения, но в финальных эпизодах ему не хватает той степени обречённости, которую требуют ведьмы.
Художник Николь Кламперт строит трёхэтажный деревянный терем, занимающий всю сцену. Это одновременно крепость, «золотая клетка» и вертикаль ада: верх — спальня, низ — подвалы, куда прячут тела. Свет Олега Курченкова работает как драматургия: в сцене с косой зал погружается в почти полную темноту, и лезвие вспыхивает единственным источником. Вода — ключевой символ: влюблённые стоят под струями, смывая невидимую кровь, но вода не очищает — она лишь делает кровь видимой.
Хронометраж — главный риск. Спектакль поставлен за месяц, и это ощущается в темпоритме: первая треть дышит, середина провисает на эпизоде с письмом, финал сжимается в спешке. Массовые сцены с ведьмами выстроены пластически точно (режиссёр по пластике Мария Шмаевич), но переходы между эпизодами иногда механистичны. К финалу зал перестаёт ловить реплики — не потому, что скучно, а потому что темп не оставляет пространства для паузы.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Меламедов актуализирует Лескова без насилия над текстом: тема женщины, чья жизнь до любви была не жизнью, а ожиданием, звучит сегодня с новой силой. Спектакль не оправдывает Катерину — он показывает, как страсть становится единственной формой свободы в мире, где всё остальное запрещено. Это не «кровавая барыня» и не жертва обстоятельств. Это трагедия выбора, который делается в условиях, когда выбора нет.
Первая премьера объединённой труппы — не проходная постановка. Меламедов предлагает концепцию, а не иллюстрацию, и в этом главное достоинство. Спектакль стоит смотреть тем, кто ищет в классике не пересказ, а разговор. Тем, кто ждёт психологической глубины в духе русского театра, — Шпак. Тем, кто предпочитает ярость и надрыв, — Кузнецова. Единственное, чего не хватает, — времени: ещё двадцать минут могли бы превратить хороший спектакль в событие.
