Студенческий трагифарс о хрупкости мира, где телега важнее судьбы
В репертуаре Учебного театра Щукинского института «Мамаша Кураж» — не просто очередная учебная работа. Это пятая премьера сезона 2026/27, и одновременно — возвращение Брехта на сцену, где эпическая традиция когда-то была частью профессионального воспитания. Павел Сафонов, выпускник Щукинского училища 1994 года, выпускник той же мастерской Владимира Иванова, ставит пьесу с учениками своего учителя. Круг замыкается буквально и метафорически: ученик работает с текстом, который когда-то был инструментом его собственного обучения, а теперь становится материалом для следующего поколения.
Главное, что здесь происходит, — попытка соединить брехтовскую аналитическую дистанцию с той степенью психологической вовлечённости, которую обычно связывают с русской актёрской школой. Сафонов заявляет, что спектакль — «попытка через форму театра ощутить, в чём хрупкость и беспомощность нашего времени». Вопрос в том, удаётся ли этой попытке удержать оба полюса — эпос и трагедию — или один неизбежно подминает другой.
Сафонов следует брехтовской партитуре достаточно строго, чтобы это было заметно, но не настолько, чтобы превратить спектакль в музейный слепок. В начале каждой сцены артисты озвучивают авторские ремарки, собирая эпизод на глазах у зрителя. Этот приём — не формальная дань «эпическому театру», а работающий механизм: зритель действительно видит, как сцена конструируется, а не просто разворачивается. Четвёртая стена ломается демонстративно, почти кабаретным жестом, и это задаёт определённую оптику: нам не предлагают забыть, что мы в театре.
Однако здесь же возникает первое напряжение. Брехтовское «очуждение» (Verfremdungseffekt) требует, чтобы зритель не столько сопереживал, сколько думал. Сафонов сохраняет этот каркас, но внутри него актёры существуют в режиме психологической правды — той самой, которую Щукинская школа культивирует как основу профессии. В результате в спектакле возникает двойное зрение: мы смотрим одновременно и на историю, и на её механизм. Это не ошибка, но это выбор, который не всегда выдерживается с одинаковой убедительностью. В сценах с авторской ремаркой дистанция работает; в сценах потерь и прощаний она истончается, и спектакль словно бы колеблется между двумя способами говорения.
Центральная роль — Мамаша Кураж Саломэ Кафианаттари — решена как роль «тронутой активным старением» женщины, нервической и противоречивой. Это интересный разворот: перед нами не монументальная маркитантка, а человек, у которого усталость и хватка существуют в одном теле. В сцене торга с фельдфебелем Кафианаттари играет не столько жадность, сколько привычку — тело помнит, как выживать, даже когда душа уже не успевает за телом. Но в любовных сценах с Поваром (Антон Житник) и Священником (Максим Симашков) эта противоречивость пока не собирается в целое: роль идёт скорее по инерции жанра, чем по внутренней логике. Кураж ещё не нашла той точки, где цинизм и материнство становятся одним и тем же движением.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Зато Маша Долина в роли немой Катрин — безусловная опора спектакля. Её инструмент — не слово, а тело и барабан. В сцене, где Катрин барабанным боем пытается разбудить город, чтобы спасти детей, Долина не «играет трагедию» — она делает физическое усилие, в котором звук становится единственной формой речи. Именно здесь брехтовская идея «жеста» (Gestus) соединяется с актёрской органикой: барабан — не символ, а действие, и потому финал с её гибелью действительно пронзает. Это тот случай, когда эпическая дистанция не мешает, а усиливает: мы видим не «умирающую героиню», а невозможность остановить колесо войны.
Михаил Кобызький (Эйлиф) и Николай Платонов (Швейцарец) существуют в более иллюстративном регистре. Их гибель — сценически чёткая, но внутренне предсказуемая: персонажи движутся к своей участи по прямой, без того сопротивления материала, которое делает потерю невыносимой. Ансамбль в целом держится на Катрин и на эпизодах с второстепенными фигурами — Бадма Раков (Вербовщик, писарь) и Данила Сергеев (Фельдфебель, одноглазый) создают ту плотность «фона», без которой хроника распалась бы на отдельные номера.
Сценография Максима Обрезкова и Павла Сафонова строится вокруг одной метафоры: телега Кураж — это огромное колесо, которое семья толкает по кругу. Решение точное и безжалостное. Колесо не «символизирует» войну — оно делает её видимой как механизм: путь, обещающий богатство и покой, никогда не заканчивается, потому что круг не имеет финиша. В финале, когда Кураж снова впрягается в фургон, эта метафора закрывается без пафоса — просто ещё один оборот.
Музыка здесь — не сопровождение, а самостоятельный слой смысла. Начало с Alabama Song в стилистике кабаре (песня на стихи Брехта, известная в исполнении The Doors) сразу задаёт двойное время: 1939 год встречается с двадцатым веком поп-культуры. The Unknown Soldier о войне во Вьетнаме работает как ещё один мост — от Тридцатилетней войны к современности, без насилия над текстом. Сафонов говорил, что песни задуманы как «мост от Брехта к современности», и в лучших моментах этот мост действительно держит нагрузку: музыка не иллюстрирует действие, а спорит с ним.
Свет и костюм, насколько можно судить по описаниям, работают в условно-эпическом ключе: нет музейной реконструкции XVII века, но есть фактура, которая не отменяет историю, а выносит её в зону притчи. Это последовательное решение, хотя в отдельных сценах ему не хватает резкости — свет не всегда становится драматургией, иногда оставаясь просто освещением.
Спектакль идёт час сорок без антракта — ровно столько, чтобы успеть потерять всё и снова впрячься в фургон. Эта компактность — не недостаток: брехтовская хроника не требует эпической длительности, она требует сцепки эпизодов. И в первой половине эта сцепка работает: сцены переходят одна в другую через авторские ремарки, ритм держится на смене регистров — от кабаретной энергии до тихой сцены с барабаном. Массовые сцены (вербовка, торг, переходы) выстроены достаточно плотно, чтобы не распадаться на отдельные этюды.
Но к середине второго отрезка темп начинает проседать. Эпизоды с Поваром и Священником идут с ощутимой паузой — не той паузой, которая набирает напряжение, а той, которая заполняет пространство между смысловыми точками. Здесь спектакль словно бы теряет внутреннее сопротивление: диалог идёт без того трения, которое делает брехтовские сцены аналитическими. К финалу энергия возвращается — сцена гибели Катрин и последний выход Кураж собирают разрозненные линии в одну точку. Но между этими точками остаётся зона, где хроника движется по инерции, а не по необходимости.
Смысл, который сегодня выходит на первый план, — не столько антивоенный пафос (он у Брехта всегда на поверхности), сколько тема беспомощности человека перед механизмом, который он сам поддерживает. Кураж кормится войной и теряет детей войной; колесо крутится не потому, что кто-то зол, а потому, что все продолжают толкать. В 2026 году эта логика читается без дополнительных пояснений. Актуализация здесь не в переносе действия в современность, а в том, что зритель узнаёт механизм: жизнь человека против идей государств о могуществе — формула Сафонова работает именно потому, что она не приклеена к тексту, а вычитана из него.
У этого спектакля есть ясный каркас: брехтовская конструкция, колесо-метафора, музыка как второй язык и Катрин, которая держит эмоциональный центр. Слабое звено — не в замысле, а в степени готовности: роль Кураж ещё не собрала свои противоречия в единый жест, а несколько эпизодов идут с темпоритмическим запасом, который не работает на смысл. Учебная природа постановки здесь не оправдание, а объяснение: Сафонов сам признал на премьере, что спектакль будет доводиться.
Прогноз осторожный, но не скептический. Если ансамбль удержит то, что уже найдено — барабан Катрин, финальное впрягание в фургон, кабаретную рамку, — и добавит Кураж ту внутреннюю плотность, которая пока мерцает только в отдельных сценах, колесо начнёт крутиться не по инерции, а по необходимости. Пока же перед нами честная, местами сильная, местами неровная работа, в которой студенческий театр пробует говорить на языке эпического разума — и в лучших моментах этот язык становится своим.