Богомолов ставит Набокова во второй раз — и впервые так тихо
Спустя четырнадцать лет после мхатовской версии Константин Богомолов вернулся к пьесе, которую сам когда-то назвал «не самой удачной реализацией набоковского текста». Тогда, в 2012-м, от режиссёра ждали очередной провокации, а получили сдержанный спектакль. Нынешнее «Событие» на Малой Бронной выглядит как попытка исправить ту давнюю недоговорённость — и одновременно как отказ от привычной богомоловской агрессии.
Пьеса Набокова, написанная в 1938 году в Германии, обошла Прагу, Варшаву, Белград, Париж и Нью-Йорк, но на российской сцене приживалась трудно: известные премьеры случились лишь в 1988 году и в 2002-м. Богомолов предлагает своё прочтение — не фарс, не триллер, а «рентгеновский снимок» семьи, где страх перед убийцей оказывается лишь поводом поговорить о другом страхе: о том, что жизнь уже прошла, а ничего не случилось.
Главное «событие» здесь — не приход Барбашина, а встреча супругов с собственной пустотой.
Художник Лариса Ломакина выстраивает пространство буквой П: сцена и есть место действия, зрители сидят по трём сторонам. Это не просто аттракцион — такая мизансцена лишает зал привычной дистанции. Когда Александра Ребёнок в роли Любы проходит в двух шагах от первого ряда, становится физически неловко: ты не наблюдаешь чужую ссору, ты в ней участвуешь.
В центре — большой стол под оранжевым абажуром. Мебели много, но комната кажется пустой: Трощейкин и Люба сидят в разных углах, каждый в своём мире. Свет Ивана Виноградова работает точечно: в сценах воспоминаний о погибшем сыне пространство сужается до пятна на столе, а в массовых эпизодах дня рождения разливается ровным, почти больничным светом. Музыка Валерия Васюкова — эмигрантские песни, включая Алёшу Димитриевича, — не иллюстрирует действие, а создаёт фон, на котором русская речь в немецком городке звучит особенно сиротски.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Дмитрий Лысенков играет Трощейкина не как жертву и не как комика. Его художник — человек, который перемалевал всех отцов семейства и гулящих женок, но так и не написал ничего, что стоило бы повесить на стену. В сцене с неоконченным портретом он хвастается «сияющими глазами» сына ювелира — и в этот момент в зале становится тихо не от восхищения, а от неловкости.
Александра Ребёнок ведёт Любу с внешним спокойствием, за которым — маска. Её героиня не истерит, не кричит, даже в ссорах отвечает жёстко и точно. Это не роль «стервы» и не роль «жертвы»: скорее женщина, которая давно перестала ждать, что что-то изменится. Когда в разговоре с матерью она произносит имя Барбашина, в голосе звучит не любовь и не страх, а усталость от необходимости что-то чувствовать.
Ансамбль выстроен вокруг этой пары. Лариса Богословская в роли Антонины Павловны привносит в спектакль гротескную ноту: её графоманские «сказочки» из цикла «Озарённые озёра» зачитываются с таким серьёзным лицом, что становится смешно и жалко одновременно. Рустам Ахмадеев и Андрей Фомин держат комическую линию, но не перетягивают на себя первый план. Катерина Васильева в роли Веры — единственная, кто, кажется, ещё верит, что вечер может закончиться хорошо.
Первый акт не спешит. Богомолов даёт зрителю время привыкнуть к тесноте, к молчанию между репликами, к тому, что никто никуда не бежит. Это работает: когда Ревшин приносит известие о Барбашине, напряжение возникает не из внешнего события, а из того, как герои его принимают — почти как долгожданный повод для скандала.
Второй акт — день рождения Антонины Павловны — плотнее. Гости приходят, тосты произносятся, Марфа в исполнении Варвары Сурсановой смешит зал одними шагами. Здесь комедия раскрывается в полную силу, и темп ускоряется. Но к финалу, когда становится ясно, что Барбашин не придёт, ритм снова замедляется — и в этой паузе проступает главное: герои не разочарованы. Они облегчённо возвращаются к своей пустоте.
Единственный эпизод, который не набирает силы, — сцена «театра в театре», где персонажи разыгрывают возможное убийство. Приём интересен как идея, но здесь он существует скорее как демонстрация литературной игры, чем как драматический момент.
Пьеса написана в 1938 году, когда над Европой уже сгущались тучи, но герои заняты только собой. Богомолов не переносит действие в современность — и правильно. Именно дистанция делает текст Набокова таким узнаваемым: люди, ждущие катастрофы, чтобы оправдать собственную неспособность жить, — это не эмигранты 1930-х, это мы.
Спектакль не превращается в трагедию о войне. Он остаётся драматической комедией о семье, где ребёнок умер три года назад, а родители так и не научились об этом говорить. Страх перед убийцей — лишь проекция страха перед тем, что никакого «события» уже не будет, что жизнь так и пройдёт в ожидании.
«Событие» на Бронной — не богомоловская провокация и не репертуарная иллюстрация. Это рабочая версия пьесы, которую режиссёр ставит во второй раз и, кажется, наконец ставит так, как хотел. Спектакль камерный, негромкий, местами неровный. Он не пытается понравиться и не требует немедленной реакции.
Идти стоит тем, кто готов провести три часа в одной комнате с людьми, которые друг друга не слышат. Тем, кто помнит мхатовскую версию 2012 года, будет интересно сравнить. Тем, кто ждёт от Богомолова эпатажа, — возможно, разочароваться. Но, вероятно, это тот случай, когда разочарование и есть точка входа в разговор, который спектакль предлагает.
