Премьера в Электротеатре Станиславский: танец и драма как приговор бессмысленному миру 22 и 23 июля Малая сцена Электротеатра Станиславский станет территорией парадокса: здесь состоится премьера спектакля «Посторонний» по одноимённому роману…
От «Вестсайдской истории» до лаборатории по Рощину: как Театр на Таганке балансирует между хитом и экспериментом 21 июля в Театре на Таганке воздух был густ от предчувствия: не от пыльных кулис…
Праздник именинного стола оборачивается ритуалом коллективного самообмана. Саша Золотовицкий превращает чеховскую тоску в гротескный балаган, где монологи тонут в панк-роке, а герои распухают от собственной инфантильности. Сценография Маши Левиной — дом в строительных лесах, береза сквозь мусор — не иллюстрация, а приговор. Здесь не плачут — здесь танцуют до изнеможения. Но чем громче музыка, тем отчётливее слышно: это не «Долой уныние», это «Долой иллюзии».
Пять Приговых на малой сцене Таганки устраивают западню для актрисы, которая слишком хорошо знает цену театральному обману. Саша Золотовицкий превращает концептуальную пьесу в вязкий ритуал, где убийство автора — единственный способ подтвердить, что ты вообще жив. Только вот катарсис ли это — или окончательный крах иллюзий, зритель решает сам, покидая зал под аккомпанемент собственной растерянности.
Он выходит на сцену один. С гитарой, микрофоном и воображаемой шкатулкой, где пылятся шапка-ушанка, первый медиатор и брелок от брата. «Василий Уриевский. Моя жизнь в искусстве. 2» — это не исповедь и не концерт. Это попытка нащупать пульс театра, который сам давно стал легендой, через осязаемые мелочи: запах охристой краски, тяжесть гитарного грифа, тишину между песнями. Но что остаётся, когда гаснет свет? Ответ Уриевского парадоксален.
«Вся ваша жизнь — театр»: горькая усмешка «Опуса 48» в Театре на Таганке Входишь в зал Новой сцены, и первое, что хватает за горло, — воздух. Он здесь другой, не московский. Тяжелый, волжский,…
Спектакль Сергея Тонышева на Таганке — попытка расслышать лермонтовскую иронию там, где обычно слышат только романтический хруст. Печорин — не демон и не страдалец, а нарцисс, запертый в чужом дневнике. Режиссёр меняет хронологию, оставляет на сцене одного свидетеля и заставляет зрителя гадать: чьи это вообще сны — Печорина или того, кто его читает?
Сказка Сергея Михалкова превратилась в театральный балаган, где волк — режиссёр, поросята — актёры, а сцена — место катастрофы. Таганка впервые взялась за куклы и сделала это с хулиганским размахом. Но что остаётся от детской истории, когда её рассказывают из волчьей пасти? Ответ — в этом тексте.
Взрослый мужчина возвращается в дом детства — чтобы заново пережить первую потерю. Виктория Хомченко превращает платоновскую прозу в акт мучительного воспоминания: 26-летний актёр играет мальчика, корова и телёнок становятся людьми, а железная дорога опоясывает сцену-комнату. Спектакль не о ностальгии — о том, как прошлое не отпускает, а мы всю жизнь собираем себя из осколков. И не на все вопросы есть ответы.
