Свежие записи

Он сидит к нам спиной, сжимая мегафон, над ним — зияющий кратер, под ногами — пепел неснятой пленки. Александринка в свой 270-й сезон ставит не байопик, а спектакль-эссе о нереализованном замысле Григория Козинцева. Здесь Гоголь и советский киноклассик встречаются в павильоне, которого не было, чтобы разыграть проповедь, исповедь и анекдот о художнике, которому власть, цензура и время не дают договорить. Вопрос только в том, кто кого сжигает — режиссёр свой фильм или фильм режиссёра.

Она появляется из темноты, почти не говорит, но рушит миры. В Александринском театре Хуго Эрикссен превратил абсурдистскую пьесу Гомбровича в хоррор о том, как общество уничтожает того, кого не может понять. Ивонна Анны Блиновой — не жертва, а зеркало, в котором королевский двор видит собственное уродство. Молчание здесь становится оружием, а сцена — операционной, где вскрывают коллективные страхи. Спектакль балансирует между фарсом и ужасом, оставляя после себя один вопрос: кто на самом деле монстр?

Четвёртый «Ревизор» Валерия Фокина — и одиннадцатый на сцене Александринки — начинается как музейная реконструкция, а заканчивается там, где Гоголь поставил многоточие. Что скрывается за парадным занавесом с Александрийским столпом? Спектакль-обманка, где хрестоматийные бакенбарды и накладные животы не защищают от вопроса, который Фокин задаёт себе и нам: что было после того, как настоящий ревизор въехал в город?

Шесть перерождений — шесть попыток воскреснуть в мире, который не помнит твоего имени. Китайский режиссер Дин Итэн превращает нобелевский роман Мо Яня в ритуальное действо на Новой сцене Александринки, где девять актрис, облаченные в туфли с белой подошвой, балансируют между жизнью и смертью, человеком и зверем, русской речью и пекинской оперой. Это спектакль-реинкарнация, где сцена становится чистилищем, а зритель — свидетелем чужой, но до боли узнаваемой агонии.

Спектакль Анны Потебни по автобиографической книге Виктора Шкловского — это не иллюстрация к биографии, а попытка заглянуть в сознание человека, перемалывающего хаос войны в литературу. В камерном пространстве седьмого яруса Александринки история эмиграции и голодного Петрограда превращается в универсальную драму памяти, где прошлое врезается в настоящее без предупреждения.