Публика XVIII века: кто ходил в театр и что хотел видеть

Публика XVIII века: кто ходил в театр и что хотел видеть.

Публика XVIII века: кто ходил в театр и что хотел видеть.

Театр, который не хотел быть театром: как обряд породил классицизм и что из этого вышло

Словарь скажет: Императорские театры — это придворные театральные учреждения Российской империи, находившиеся в ведении Министерства императорского двора и управлявшиеся Дирекцией, учреждённой в 1766 году. Определение безупречное — и безупречно бесполезное. Оно описывает форму, но не объясняет, почему эта форма возникла именно в середине XVIII века, почему первым директором стал не чиновник, а драматург Александр Сумароков, и почему в партере рядом с «генералитетом» оказался купец, которому предписывалось быть «в опрятной одежде». Ответ прячется не в указах, а в том, что происходило на площадях и в светлицах задолго до того, как слово «театр» вошло в русский бюрократический язык.

Игрище как матрица: почему русский театр родился из обряда, а не из литературы

Летопись 1068 года фиксирует первое упоминание скоморохов — «гусельников», которые «гудели» на игрищах. Но само игрище старше любой летописной записи. Оно возникает в родовом обществе как календарный обряд: свадьба, похороны, проводы зимы — всё это действа, где нет разделения на «актёра» и «зрителя», где перевоплощение не изображается, а совершается. Ряженый не «играет» медведя — он на время становится медведем, и община верит в это превращение. Здесь ещё нет лицедейства в европейском смысле, но есть его матрица: человек, меняющий личину, и коллектив, наблюдающий за этим изменением.

Когда в 1756 году Елизавета Петровна подписывает указ об учреждении «Русского для представления трагедий и комедий театра», она — вольно или невольно — пытается пересадить на эту почву европейский классицизм с его жёсткой нормативностью. Сумароков, назначенный директором, пишет девять трагедий и двенадцать комедий, строго соблюдая три единства. Но вот что любопытно: в его трагедиях, где герои делятся на «положительных» и «отрицательных», где конфликт строится на борьбе долга и чувства, зритель XVIII века видел не психологическую драму, а ритуальное действо. Он приходил не сопереживать Хореву или Димитрию Самозванцу — он приходил участвовать в обряде наказания зла и торжества порядка. Классицистическая трагедия, с её статуарностью и декламационностью, идеально совпала с обрядовым ожиданием: публика хотела не «жизни человеческого духа», а узнаваемого ритуала.

Это не домысел. Известно, что в 1770-е годы в Москве Сумароков сетовал: «А здесь театр надобнее ещё, нежели в Петербурге, ибо и народа, и глупостей здесь больше». «Глупостей» — то есть невежества, неспособности оценить изящество классицистической формы. Но в этой жалобе слышится и другое: московский зритель, в отличие от петербургского, ещё не отвык от игрищного, площадного, балаганного восприятия зрелища. Он не «читал» трагедию как литературный текст — он «смотрел» её как обряд.

Сумароков против Шекспира: полемика о природе сценического

Сумароков знал Шекспира и отдавал должное «красотам этого непостижимого чародея», но считал «безобразным» то, что в британском драматурге не подчинялось правилам. Эта позиция кажется сегодня смешной — сравнивать «Гамлета» с «Хоревом» нелепо. Но парадокс в том, что Сумароков, отвергая Шекспира за «неправильность», интуитивно защищал именно ту обрядовую, игровую, антилитературную стихию, которая жила в русском театре. Шекспир для него — слишком литератор, слишком психолог, слишком «жизнь». А русский театр XVIII века ещё не готов к «жизни» — он готов к «действу».

Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️


Позже Мейерхольд, создавая свою теорию театра, напишет: «История театра должна строиться, исходя из балагана, а не литературы». Это не просто афоризм. Это признание того, что театр — не производное от драматургии, а самостоятельная стихия, коренящаяся в игрище. Сумароков, сам того не осознавая, работал на эту стихию: его пьесы, сколь бы «правильными» они ни были, существовали не как тексты, а как партитуры для обрядового перевоплощения.

Волков и рождение актёра: от скомороха к «первому актёру»

В 1750 году в Ярославле купец Фёдор Волков организует любительскую труппу. Через два года ярославские актёры приглашаются в Петербург, а после указа 1756 года Волков получает звание «придворного актёра» и занимает положение «первого актёра». Что стоит за этой биографией? Волков — не скоморох, но и не европейский актёр. Он — «охочий» человек, вышедший из той же игрищной традиции, где перевоплощение было не профессией, а способом существования. В 1740-е годы «охотники» — самодеятельные труппы — переживают «пору особой активизации». Это не случайность: игрищная стихия, вытесненная из церковного обихода, ищет выход в светских формах.

Волков становится актёром Императорского театра, но его сценическое поведение ещё не подчинено «системе». Он играет не роль — он «лицедействует», то есть совершает акт превращения. И когда Щепкин спустя полвека скажет: «Что же достаётся даром и что же бы значило искусство, если бы оно доставалось без труда?» — он будет обращаться не к «системе Станиславского», которой ещё нет, а к той же обрядовой логике: актёр не «изображает», а «трудится» над превращением, как скоморох трудился над своим игрищем.

Дирекция 1766 года: бюрократия против игрища

13 октября 1766 года Екатерина II учреждает Дирекцию императорских театров, изымая театры из ведения Придворной конторы. Это административное решение кажется рутинным, но в нём — ключевой конфликт эпохи. Придворная контора управляла театром как частью дворцового обихода: спектакль был таким же элементом церемониала, как бал или приём. Дирекция же вводит «репертуарную часть», «постановочно-техническую часть», «казначейство» — театр становится учреждением с правилами, штатом, бюджетом.

Но бюрократизация не убивает игрищную природу — она её маскирует. В партере, где «стоячая» публика из «среднего чиновничества и буржуа», сохраняется та же логика общинного действа: зрители не «смотрят» спектакль, а «присутствуют» при нём, шумят, переговариваются, хохота́ют. Ложи занимает «семейная публика», которая «иногда приглашала и друзей» — то есть игрище продолжается, только теперь оно расслоено по рангам. В 1780 году купцам разрешают вход в театр при условии «опрятной одежды» — и это не демократизация, а попытка вписать игрищную стихию в бюрократическую сетку.

Мейерхольд говорил: «Не люблю, когда говорят: „Я работаю в театре“. Работают на огороде, а в театре служат, как в армии и на флоте». В этом парадоксе — суть XVIII века. Дирекция превратила театр в службу, но служили в нём по законам игрища: не по уставу, а по обряду.

Публика как хор: кто ходил в театр и что хотел видеть

Центральный вопрос — не «кто ходил», а «кем был зритель». В древнерусском игрище не было зрителя — был участник. В театре XVIII века зритель появляется, но остаётся хором: он реагирует коллективно, он оценивает не психологическую правду, а «правильность» обряда. Трагедия Сумарокова с её патетикой и декламацией идеальна для такого хора: она даёт готовые формулы для коллективного переживания — «тиран», «жертва», «долг», «честь».

Станиславский, создавая свою «систему», будет бороться именно с этим хоровым, обрядовым зрителем. Он потребует: «Надо ещё, чтоб актёр заставил Тартюфа говорить тем голосом, который нужен». Но в XVIII веке актёр не «заставлял» — он «являл» голос, как скоморох «являл» медведя. И публика хотела именно явления, а не переживания.

Щепкин предупреждал молодого артиста: «Пусть публика тобой довольна, но сам к себе будь строже её». В этом — начало разрыва с обрядовой традицией. Обряд не знает «строгости к себе» — он знает «правильность исполнения». Классицизм тоже требует «правильности». Но Щепкин уже чувствует, что театр не может оставаться обрядом: он должен стать искусством, а значит, потребовать от актёра внутренней работы, а не только внешнего лицедейства.

Императорские театры XVIII века — не «начало» русского театра, а его маска. Под европейским классицизмом, под дирекциями и репертуарами, под трагедиями Сумарокова и комедиями Фонвизина билось игрищное сердце: обряд перевоплощения, хоровое соучастие, ритуальная структура зрелища. Когда сегодня на сцене актёр «ищет» роль, когда режиссёр выстраивает «партитуру» спектакля, когда зритель в зале вдруг чувствует, что присутствует не на «представлении», а при «действе» — это игрище напоминает о себе. Русский театр до сих пор не решил, кем ему быть: обрядом или искусством. И, возможно, в этом нерешении — его сила.