
Когда кодоскоп становится машиной времени
Дмитрий Егоров вернулся в МТЮЗ спустя полтора десятилетия после «Убийцы» в Белой комнате. Нынешняя сцена «Игры во флигеле» — пространство камерное, почти клубное, и это меняет оптику: здесь невозможен эпос, зато возможна интимность. «Чиж и Ёж» не конкурирует с большой сценой — он существует как отдельный жанр, «спектакль-шкатулка», где зритель сидит почти за тем же столом, что и актёры. Главное здесь — не стихи как таковые, а механизм их исчезновения. Егоров ставит не антологию, а хронику редакции, обречённой стать историей.
Шестеро актёров не играют биографии Хармса или Маршака — они играют сотрудников, у которых пока нет имён, но уже есть привычки. Алексей Алексеев выстраивает фигуру главного редактора с начальственной осанкой и педагогической интонацией: его Маршак — не памятник, а человек, который пытается удержать расползающуюся ткань абсурда в рамках приличий. В сцене с «Знаками препинания» молодые редакторы изгоняют многоточие, которое изображает именно Алексеев: многоточие «только глазками ворочает», не находя аргументов. Это не просто шутка — это первая трещина в стене редакционного благополучия. Режиссёр не проговаривает политический подтекст, но выстраивает его через мизансцены: чем громче смех, тем отчётливее пауза после телефонного звонка, когда «условный Маршак» с напряжённым лицом поднимает трубку.
В «Чиже и Еже» нет первого плана в привычном смысле. Ольга Гапоненко и Наталья Златова ведут партии овощей и матрёшек с цирковой точностью, но их задача — не перетягивать внимание, а поддерживать общий ритм. Семён Боровиков и Максим Виноградов отвечают за телесную сторону абсурда: их лошадка и козёл на кодоскопе существуют почти отдельно от актёров, как ожившие рисунки. Антон Коршунов берёт на себя эпизоды с «Музеем безобразий», где строгая дама-экскурсовод превращается в объект весёлого саботажа. Сила ансамбля — в способности переключаться с игрового хулиганства на тихую печаль без внешних пауз: после «Азбуки» они поют «Сорок четыре весёлых чижа» на мотив бетховенского аллегретто, и зал перестаёт смеяться.
Сценография Игоря Каневского построена на одном предмете — классной оптической доске, кодоскопе, современнике «Чижа» и «Ежа». Это не ностальгический аксессуар: графопроектор показывает, как изображение возникает из ничего, слой за слоем, как и редакционные шутки, которые сегодня кажутся наивными, а завтра становятся запрещёнными. Свет Юрия Ермакова почти не меняется: Белая комната остаётся белой, и только к финалу второе действие уходит в полутон, когда сцена с водолазом, просящим «стакан воды», повисает в тишине. Костюмы не маркируют эпоху — они маркируют статус: у редакторов одинаковые рубашки, но у каждого своя степень расстёгнутости. Это условность, которая работает точнее исторической реконструкции.
Первый акт идёт в ритме литературного пинг-понга: строчки перекидываются, как в настольном теннисе, и этот темп задаёт «Иван Иваныч Самовар». Но уже в «Азбуке» появляется сбой: стихи сочиняются «по таймеру», и спешка становится частью игры, пока кто-то не добирается до буквы «В» и не отвлекается на барабанный бой Юрия Владимирова. Второй акт сознательно теряет скорость: «Музей безобразий» разворачивается медленнее, а финальная сцена с телефоном вообще останавливает действие. Это не провисание, а смена регистра: режиссёр показывает, что редакция умела не только шутить, но и замолкать.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Сегодня «Чиж и Ёж» читается как спектакль о хрупкости любой свободной институции. Журналы закрыли в 1935-м, поэтов репрессировали, но Егоров не ставит мемориал. Он ставит редакцию, в которой ещё никто не знает, чем закончится вечер. Актуализация здесь не в прямых аллюзиях, а в самом устройстве сценического мира: пока есть кодоскоп, круглый стол и кастрюля с кипятком, игра продолжается. Как только телефон звонит — игра заканчивается. Для зрителя 2026 года это не метафора, а узнаваемая механика.
«Чиж и Ёж» — не проходная постановка, но и не блокбастер. Это спектакль для тех, кто готов слышать тишину между строчками. Детям здесь хватает картинок и клоунады, взрослым — контекста, который не проговаривается, но считывается. Место в традиции МТЮЗа — рядом с «Питером Пэном» и «Улиткой на склоне», где детский материал никогда не был только детским. Идти стоит, если вы готовы к тому, что после весёлого чижа вам захочется перечитать Хармса.