Экзистенциальная драма человека власти в зеркале экспрессионистской сцены
Рассказ Леонида Андреева «Губернатор» (1905) — текст, написанный по горячему следу Кровавого воскресенья, но парадоксально избегающий публицистики. В центре — не события 9 января, а последние недели жизни градоначальника, отдавшего приказ о расстреле. До Могучего эту историю экранизировали дважды: Яков Протазанов снял «Белого орла» (1928) с Василием Качаловым и Всеволодом Мейерхольдом, а в 1991 году появилась цветная версия. На сцене же рассказ Андреева не ставился — по крайней мере, в истории БДТ это первое обращение к тексту.
Андрей Могучий, возглавивший БДТ в 2013 году, к столетию Октябрьской революции выпустил спектакль, который оказался не юбилейной реконструкцией, а высказыванием о природе власти и цене человеческой жизни. Премьера состоялась в декабре 2016 года — накануне юбилейного года. Гипотеза этого разбора: «Губернатор» — спектакль о том, как должность пожирает человека, и о том, что происходит, когда от человека остаётся только оболочка, а внутри — звон и пустота.
Могучий читает Андреева не как историческую хронику, а как притчу. Перенос в другое время отсутствует — эпоха начала XX века сохраняется в костюмах и декорациях. Но трактовка условна и метафорична. Режиссёр не пытается объяснить поступок губернатора политическими обстоятельствами или давлением сверху. Его интересует другое: что происходит с сознанием человека, который отдал приказ и теперь не может спать.
Спектакль начинается у серой шершавой стены, где на стульях в ряд сидят все участники с серыми лицами и экспрессионистским гримом. Они напоминают зомби или памятники — и исчезают по одному, пока не остаётся девочка-гимназистка с красным флагом в руках (Александра Магелатова). Это прошлое, вытесненное из памяти силой невыносимой боли. Стулья на авансцене читаются как место суда — суда над собой, над историей, над самим понятием справедливости.
Два ангела с железными крыльями спускаются с театральных небес и стреляют из винтовок в чёрную подушку на кровати губернатора. Этот образ — отсылка ко всей апокалиптической традиции, от «Неба над Берлином» Вендерса до Театра Смерти Кантора. Могучий не боится прямых метафор — и в этом его сила: спектакль не объясняет, а показывает.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Дмитрий Воробьёв играет губернатора как человека, который сам себя загнал в ловушку. Его герой меряет пространство спальни широкими генеральскими шагами — «так ходят, когда не могут остановиться». Воробьёв не играет раскаяния. Он играет бессонницу, навязчивое возвращение к одному и тому же моменту: взмах платком, выстрел, кровь. В интервью актёр говорит о своём герое: «Мой герой — убийца детей, но готов отвечать за поступки». Это не оправдание — это точка отсчёта.
Ирина Патракова, Андрей Феськов, Алиса Комарецкая, Диана Шишляева, Максим Бравцов — каждый из них существует в спектакле как часть этого серого хора, который постепенно распадается. Первый план принадлежит Воробьёву, но ансамбль работает не на подыгрывании, а на создании той самой «безликой массы», руками которой творилась история.
Где-то роль находит опору, где-то существует по инерции. Эпизод с посылкой, в которой тикает бомба, но, дойдя до максимальных децибелов, звенит как обычный будильник, — одна из тех сцен, где напряжение держится не на актёрской игре, а на режиссёрской конструкции.
Александр Шишкин строит сценографию на контрасте казённой роскоши и внутренней пустоты. За серым «пожарным занавесом» открывается крашеное зелёной краской, обшарпанное по углам пространство с двумя плафонами. Стены разъедутся, потолки поднимутся, коридор превратится в бальную залу с изумрудными кулисами, ремонтируемая квартира — в сад с коричневыми деревьями. Это среда, которая живёт своей жизнью, как сюрреалистический сон.
Костюмы Сергея Илларионова стирают индивидуальность: слой краски на лицах выдвигает на первый план социальное положение персонажа — рабочий, полицейский, светская дама.
Музыка Олега Каравайчука и «Симфония гудков» Арсения Аврамова — не иллюстрация, а отдельный смысловой слой. Звуковая среда спектакля работает наравне с визуальной: тончайший звон, который невозможно локализовать, преследует героя, как эхо трагедии.
Спектакль идёт 1 час 45 минут без антракта. Он заведён как отлично сработанный механизм, в структуре и драйве которого заключена тотальная необратимость катастрофы. 11 оттитрованных эпизодов, пролог и эпилог создают жёсткую рамку. Спектакль не провисает — но и не даёт пауз для передышки. Это осознанный выбор: зритель не должен выйти из состояния напряжения ни на минуту.
Массовые сцены выстроены как барельефы — симметричные, застывшие, лишённые индивидуальности. Это не толпа, а память о толпе.
«Губернатор» Могучего — не о 1905 годе и не о 1917-м. Спектакль о самом грозном и недорассказанном в истории России. О том, что преступления, совершаемые одними над другими, принципиальны вне зависимости от политической окраски эпохи. О том, что человек на посту перестаёт быть человеком — и что происходит, когда он это осознаёт.
Актуализация здесь не в прямых параллелях, а в вопросах, которые спектакль оставляет зрителю. Может ли человек, занимая место в системе, оставаться безучастным к тому, что происходит? Способен ли он перестать быть человеком — и что тогда остаётся?
«Губернатор» — не проходная постановка и не рабочая версия. Это событие, ошеломляющее и тематически, и эстетически. Могучий вернулся к той экспериментальной интенсивности, которая была свойственна его работам девяностых — нулевых, но органично вписалась в формат большой академической сцены.
Спектакль стоит смотреть тем, кто готов к разговору, а не к развлечению. Тем, кто интересуется экспрессионистским театром и готов к тому, что после финала вопросы останутся без ответов. И тем, кто хочет увидеть, как классический текст может звучать современно без единой отсылки к «нашим дням».
