Скоморох в мундире: как Сумароков продал душу театра классицизму, а классицизм — России
Словарь скажет: Императорские театры — это театры, находившиеся в непосредственном подчинении императорского двора и на его содержании, к которым относились придворные и публичные сцены. Определение точное, безупречное — и абсолютно бесполезное. Потому что за этой формулировкой исчезает главное: театр в России никогда не был просто учреждением. Он был инструментом государственного строительства, полем идеологической борьбы и — что важнее всего для тех, кто через год выйдет на сцену, — живым организмом, чья генетическая память уходит не в указ 1756 года, а на много столетий глубже: в обрядовое действо, в скоморошье «игрище», в ту архаическую стихию, где перевоплощение было не профессией, а способом существования.
Именно здесь начинается конфликт, который предстоит вскрыть. Указ Елизаветы Петровны от 30 августа 1756 года — это не рождение русского театра. Это его легализация. Превращение скомороха в актёра. Надевание мундира на того, кто веками играл в кафтане, расшитом бубенцами. И человеком, который этот мундир застёгивал — и одновременно рвал его изнутри, — был Александр Петрович Сумароков.
Между котурном и лаптем: парадокс первого русского драматурга
Сумарокова называют «отцом русского театра» — титул, закреплённый за ним ещё в XVIII веке. Но что это за отец, который девять трагедий написал по французскому лекалу, а седьмую из них — на сюжет из русской истории? Что за классицист, который требовал соблюдения трёх единств — и одновременно вводил на сцену то, чего французский классицизм не знал: прямой показ событий вместо рассказа о них, междуактный занавес, смену декораций на глазах у зрителя? Парадокс Сумарокова — не биографическая случайность. Это структурный конфликт, в котором русский театр существует до сих пор.
Канон, который трещал по швам: три единства и русская история
К 1747 году, когда Сумароков написал свою первую трагедию — «Хорев», — русская драматургия представляла собой зрелище жалкое. Тредиаковский переводил французов тяжеловесно и бездарно, Ломоносов трагедий не писал вовсе. Сумароков же совершил то, что позже назовут «переносом общей схемы классицистической трагедии на русскую почву»: обязательное пятиактное строение, александрийский стих, три единства, минимум персонажей, патетика речей, «правдоподобие» в выражении страстей. В своём стихотворном трактате «Епистола о стихотворстве» (1747) он прямо наставлял: не тщись «бытие трёх лет… в три часа вместить», старайся «в игре часы часами мерить», не заставляй зрителя «полететь в Москву, а из Москвы к Пекину».
Но вот что интересно: семь из девяти его трагедий написаны на сюжеты из русской истории. Хорев — легендарный князь, соперничающий с отцом за любовь Оснельды. Синав и Трувор — братья, разрываемые конфликтом долга и страсти. Димитрий Самозванец — тиран, чья гибель становится приговором самодержавному произволу. Сумароков брал французскую форму — и набивал её русским содержанием. Это не подражание. Это присвоение. Классицизм становился инструментом национального самосознания, а не заменой ему. Здесь вспоминается парадокс, который спустя полтора столетия сформулирует Всеволод Мейерхольд: «Не люблю, когда говорят: „Я работаю в театре“. Работают на огороде, а в театре служат, как в армии и на флоте». Сумароков служил. Но служил не только императрице. Он служил русской истории, втаскивая её на подмостки, где до него господствовали греки, римляне и французы.
Наши авторы стараются говорить о сложном просто, а о важном - искренне. Если вам близки эти материалы, вы можете сделать для проекта самое простое и нужное - поддержать их труд. Это не про большие суммы, это про внимание к тому, что создаётся с заботой. Или поделитесь ссылкой с друзьями. Спасибо❤️
Тень скомороха: почему указ 1756 года — это акт экзорцизма, а не рождения
Обратимся к документу. Указ гласил: «Повелели мы ныне учредить русский для представления трагедий и комедий театр, для которого отдать Головинский каменный дом… А для оного повелено набрать актёров и актрис, актёров из обучающихся певчих и ярославцев в кадетском корпусе». Историк театра Николай Дризен в книге «Стопятидесятилетие императорских театров» (1906) писал об этом дне: «С этого дня прежний скоморох, фигляр легализуется в русского актёра, получает права гражданства».
Прислушаемся к формулировке: легализуется. Не рождается. Не возникает. Легализуется — то есть из подполья выводится то, что существовало всегда. Скоморохи на Руси известны с XI века. Церковные поучения против «игрищ бесовских», летописные обличения «гусельников» и «плясунов» — это документы не запрета того, чего нет, а борьбы с тем, что неистребимо. Театр как обрядовая стихия — перевоплощение, лицедейство, магическое преображение — существовал задолго до того, как Сумароков надел на него парик и заставил декламировать александрийским стихом.
Но вот парадокс, который нельзя не заметить: императорский указ не просто легализовал скомороха — он его переодел. Актёр из «обучающихся певчих» и «ярославцев» — это уже не скоморох, а служилый человек. Ему положено жалованье. Ему отведён каменный дом. Ему предписано играть трагедии и комедии, а не «игрища». Государство приручало стихию, которую веками не могла победить церковь. И Сумароков — первый директор этого театра — оказался тем, кто держал поводок.
Здесь уместно вспомнить мысль Михаила Щепкина, который спустя десятилетия скажет своему ученику: «Пусть публика тобой довольна, но сам к себе будь строже её и верь, что внутренняя награда выше всех аплодисментов». Сумароков был строг к себе до исступления. Но его трагедии — при всей их классицистической выучке — сохраняли ту самую обрядовую сердцевину: герой на сцене не изображал страсть, он ею жил. Это не психологический театр Станиславского, до которого ещё полтора века. Это театр жертвоприношения, где гибель героя — не сюжетный поворот, а ритуальный акт. Классицизм придал этой архаике форму. Но не он её породил.
Директор, который не умел служить: Сумароков против Екатерины
В 1756 году Сумароков стал директором первого русского публичного театра. В 1761 году он эту должность потерял. Между этими датами — пять лет, которые можно назвать хроникой несовместимости таланта с должностью. Директорство требовало того, чего у Сумарокова не было: умения ладить с властью, договариваться, уступать, молчать. Он же был создан для другого — для polemos, для спора, для конфликта.
Один из самых показательных эпизодов — история с трагедией «Димитрий Самозванец», представленной на императорском театре в феврале 1771 года. Сумароков писал её как политическое предостережение: образ тирана, чья гибель становится приговором самодержавному произволу. В первой редакции монолога Димитрия были строки, прямо адресованные Екатерине II — напоминание о том, как должно вести себя истинному монарху. Императрица, разумеется, поняла намёк. Трагедия была допущена на сцену — но с купюрами. Сумарокову дали понять: театр служит государству, а не судит его.
Это не единственный конфликт. Известно, что Сумароков жаловался Екатерине на директора театральной дирекции Ивана Елагина, на цензурные притеснения, на унизительное положение актёров. Он писал императрице письма — униженные, гневные, полные обиды. Он требовал справедливости. Он её не получил. И в этом — ключ к пониманию трагедии самого Сумарокова: человек, который создал русский театр, не смог в нём ужиться. Классицист, требовавший гармонии и порядка на сцене, не нашёл гармонии в жизни. Драматург, чьи герои умирали за честь, был вынужден отступить перед чиновничьим произволом.
Константин Станиславский говорил своим ученикам: «Я стремлюсь ввести вас в более высокое понимание творчества и на сцене, и в жизни». Сумароков этого «более высокого понимания» искал всю жизнь — и находил только в текстах. На сцене его герои были цельными. В жизни он был разорван.
Наследство скомороха: что осталось от Сумарокова на русской сцене
К концу XVIII века трагедии Сумарокова сошли со сцены. Их язык устарел, их герои казались ходульными, их дидактизм — наивным. Но осталось другое. Осталась сама идея русского театра как государственного дела — идея, которая переживёт и Екатерину, и Павла, и Александра, и доживёт до XX века, когда Мейерхольд скажет: «В театре, в принципе, все должны уметь делать всё — из-за универсальности этого вида искусства». Осталась структура: дирекция императорских театров, созданная в 1766 году, — коллегиальный орган, управлявший зрелищами и музыкой. Осталась школа: Иван Дмитревский, первый актёр-классицист, игравший Синава и Оскольда, стал педагогом, чьи ученики определили лицо русской сцены начала XIX века.
Но главное наследство Сумарокова — не трагедии и не реформы. Это парадокс, который он оставил своим потомкам. Театр в России возник как обрядовая стихия — и был легализован как государственное учреждение. Драматург создал классицистический канон — и набил его национальной историей. Директор служил императрице — и писал трагедии против тиранов. Сумароков был первым, кто показал: русский театр может существовать только в состоянии внутреннего конфликта. Как только конфликт исчезает — исчезает и театр. Превращается в «учреждение». В «дирекцию». В «штат».
Щепкин предупреждал: «Что же достаётся даром и что же бы значило искусство, если бы оно доставалось без труда?». Сумароков трудился — яростно, неуступчиво, до изнеможения. И этот труд оставил после себя не благополучие, а рану. Русский театр с самого начала был раной — на теле государственности, на теле церковной морали, на теле самого драматурга. И, может быть, именно поэтому он до сих пор жив: рана не заживает. Она болит. А то, что не болит, — то мертво.
Через год вы выйдете на сцену. Вы будете играть роли, написанные разными людьми — классицистами и романтиками, реалистами и символистами. Но в основе каждого вашего выхода будет одно и то же: тот самый скомороший жест, который Сумароков пытался загнать в рамки александрийского стиха. Вы — наследники не указа 1756 года. Вы — наследники игрища. Классицизм дал вам форму. Государство дало вам жалованье. Но душу вам дал не Сумароков-директор и не Елизавета-императрица. Душу вам дал тот безымянный скоморох, которого летописец проклинал как «бесовского гусельника». Помните об этом, когда будете стоять за кулисами. И не служите. Играйте.
